Через много недель известь и соль пробивались через скорлупу. Белки яиц становились зелеными, желтки чернели. Я знала, потому что иногда съедала одно яйцо, чтобы убедиться, что остальные можно облепить глиной. Хотя бы глину воровать не приходилось. В саду Торговца-призрака глины было очень много. Пока покрытые глиной яйца были еще влажными, я заворачивала их в бумагу, вырванную из брошюры под названием «Благая весть», затем совала яйца в небольшую сушильную печь, которую сама сложила из кирпичей. Кирпичи я не крала. Они выпали из стены и треснули. Щели я замазывала клейким соком ядовитого растения. Солнце могло пробиться сквозь щели, а вот насекомые увязали и не могли проползти и полакомиться моими яйцами. Через неделю, когда глина затвердевала, я снова складывала яйца в банку и закапывала их в северо-западном углу сада Торговца-призрака. Пока я была жива, я успела закопать десять рядов банок. Они могут быть всё еще там. Я уверена, что мы не съели их все. Я же так много спрятала…
Для меня есть утиные яйца – это слишком жирно. Это яйцо могло бы стать утенком. Утенок мог бы вырасти в утку. Утка могла бы накормить двадцать человек на Чертополоховой горе. А на Чертополоховой горе мы редко ели утку. Если бы я съела яйцо – а иногда я все-таки это делала, – передо мной маячили бы двадцать голодных людей. Так как же я могла чувствовать себя сытой?
Мне ужасно хотелось съесть яйцо, но меня, бедную девушку, у которой ничего не было, удовлетворяло, если я его сохраняла. Я была бережливой, но не жадной. Как я уже сказала, время от времени я давала яйцо Эрмэй, а еще Лао Лу. Лао Лу тоже сохранял свои утиные яйца. Он закапывал их под кроватью в сторожке, где спал, мечтая однажды попробовать. Он, как и я, жил в ожидании лучшего момента, чтобы съесть эти яйца. Мы не знали, что лучшее время позже окажется худшим.
По воскресеньям Почитатели Иисуса всегда устраивали праздничный завтрак. Это была традиция: долгая молитва, потом куриные яйца, толстые ломти соленой свинины, кукурузные лепешки, арбуз, ледяная вода из колодца и еще одна долгая молитва. Иностранцам нравилось есть вместе холодное и горячее, а это вредно для здоровья.
В тот день, о котором пойдет речь, генерал Капюшон налегал на еду. Затем он встал из-за стола, состроил гримасу и объявил, что у него болит желудок, к сожалению, он не сможет посетить Божий Дом этим утром. Так перевел нам Ибань. Итак, мы пошли в церковь без него, и, сидя на скамейке, я обратила внимание, что мисс Баннер без конца притоптывает ногой. Она казалась встревоженной и счастливой. Как только служба закончилась, она взяла свою музыкальную шкатулку и пошла к себе. Во время обеда, когда на стол подали объедки завтрака, генерал Капюшон в столовую не заходил. Как и мисс Баннер.
Иностранцы посмотрели на его пустой стул, потом на ее. Они молчали, но я знала, о чем они думают. Затем иностранцы разошлись по своим комнатам для полуденного сна. Лежа на соломенной циновке, я услышал мелодию музыкальной шкатулки, которую так ненавидела. Я слышала, как открылась дверь мисс Баннер, затем закрылась. Я заткнула уши руками, но мысленно видела, как она натирает больной живот генералу Капюшону.
Наконец мелодия стихла. Я проснулась от крика конюха, который бежал по коридору: «Мул, буйвол, повозка! Все исчезло». Мы выскочили из комнат. Эрмэй выбежала из кухни и запричитала: «Копченая свиная ножка и мешок риса!» Почитатели Иисуса были в замешательстве, они звали мисс Баннер, чтобы она заменила китайские слова на английские. Но ее дверь оставалась закрытой. Тогда Ибань перевел иностранцам, что сказали конюх и кухарка. Почитатели Иисуса разлетелись по комнатам. Появилась рыдающая мисс Мышка, которая лишилась медальона с волосами умершего возлюбленного. Доктор Хватит недосчитался аптечки. У пастора и миссис Аминь украли серебряный гребешок, золотой крест и все деньги миссии на следующие шесть месяцев. Кто мог сотворить такое? Заморские варвары застыли как статуи, не могли ни двигаться, ни говорить. Может, они недоумевали, почему Бог позволил такому случиться в день, когда они ему поклонялись.
Лао Лу уже барабанил в дверь генерала Капюшона. Ответа не последовало. Он открыл дверь, заглянул внутрь и сообщил, что генерал исчез. Тогда он постучал в дверь мисс Баннер. Но ее тоже не оказалось.
Все разом заговорили. Я думаю, иностранцы пытались решить, что делать, где искать этих двух воров. Но теперь не было ни мула, ни буйвола, ни повозки. Но даже если бы были, где искать? Куда делись Капюшон и мисс Баннер? Подались на юг в Аннам? На восток по реке в Кантон? В провинцию Гуйчжоу, где жили дикари? Ближайший ямынь[53], куда нужно было сообщать о серьезных преступлениях, находился в Цзиньтяне, в нескольких часах пешим ходом от Чанмяня. Но что сделает чиновник, когда услышит, что иностранцев ограбил свой же? Рассмеется. Ха-ха-ха!
В тот вечер я сидела во дворе, наблюдая за летучими мышами, которые гонялись за комарами. Я не давала мисс Баннер всплыть в моих воспоминаниях, говоря себе: «Нунуму, не трать ни одной мысли на мисс Баннер, женщину, которая предпочла предателя верной подруге. Нунуму, запомни раз и навсегда: иностранцам нельзя доверять». Позже я лежала в своей комнате, все еще не думая о мисс Баннер, отказываясь поделиться с ней хотя бы частичкой своего беспокойства, гнева или печали. Но все равно кое-что просочилось, не знаю как. У меня сжался живот, жгло в груди, болели кости, а чувства растекались по венам, пытаясь вырваться.
На следующее утро, в первый день недели, полагалось стирать белье. Почитатели Иисуса собрались в Доме Божьем; я прошлась по их комнатам собрать грязную одежду. Конечно, я прошла мимо комнаты мисс Баннер, но потом ноги сами пошли назад, и я открыла дверь. Первым делом я увидела музыкальную шкатулку. Вот так странность! Может, она решила, что шкатулка слишком тяжелая. Вот же лентяйка! Я увидела ее грязную одежду в корзине. Я заглянула в ее гардеробную. Воскресное платье и туфли исчезли, как и ее самая красивая шляпка, две пары перчаток и ожерелье с женским профилем, вырезанным на оранжевом камне. Зато остались чулки с дыркой на пятке. А потом у меня появилась нехорошая мысль и хороший план. Я завернула музыкальную шкатулку в грязную блузку и сунула в корзину с одеждой, которую унесла по коридору, через кухню, в переулок. Я прошла через ворота в сад Торговца-призрака и у северо-западной стены, где зарывала на будущее утиные яйца, выкопала еще одну ямку и похоронила там музыкальную шкатулку и воспоминания о мисс Баннер.
Утрамбовывая грязь на этой музыкальной могиле, я услышала тихий звук, похожий на лягушачье кваканье: «Ва-жэнь! Ва-жэнь!» Я двинулась по тропинке и на фоне хруста опавших листьев снова услышала этот звук, и только теперь поняла, что это голос мисс Баннер. Я спряталась за куст и посмотрел на павильон. Васа! Там ходил призрак мисс Баннер! Спутанные волосы закрывали талию. Я так перепугалась, что свалилась прямо на куст, и мисс Баннер услышала шум.
– Ва-жэнь! Ва-жэнь! – Она с криком метнулась по тропинке.
На ее лице застыло безумное потерянное выражение.
Я ползла так быстро, как только могла, а потом передо мной оказались ее воскресные туфли. Я подняла голову и тут же поняла, что это вовсе не призрак. Следы укусов комаров густо покрывали лицо, шею и руки. Это могли бы сделать только призраки комаров, но мне это только сейчас пришло на ум. В любом случае у нее с собой был кожаный саквояж с вещами, чтобы сбежать. Мисс Баннер почесала распухшее лицо и с надеждой поинтересовалась, вернулся ли за ней генерал.
Так я узнала, что произошло. Она ждала в павильоне со вчерашнего дня, прислушиваясь к малейшему шороху. Я покачала головой, чувствуя себя одновременно и счастливой, и виноватой, увидев, как по ее лицу растекается страдание. Мисс Баннер рухнула на землю, смеялась и плакала. Я смотрела на ее затылок, где пировали комары, – доказательство того, что надежда теплилась всю ночь. Мне было жаль ее, но я дико злилась.
– Куда он отправился? – спросила я. – Он вам говорил?
– Сказал – в Кантон… Я не знаю… Может, и про это наврал… – Голос у нее был глухой, как колокол, в который бьют, а он не звонит.
– Вы знаете, что он украл еду, деньги, много ценных вещей?
Она кивнула.
– И все же хотели поехать с ним?
Она что-то пролепетала по-английски. Я не знала, что она говорила, но это звучало так, как будто мисс Баннер жалела себя, жалела, что ее нет рядом с этим ужасным человеком.
Она взглянула на меня.
– Мисс Му, что мне делать?
– Вы не прислушались к моему мнению раньше. Зачем спрашивать сейчас?
– Другие, должно быть, думают, что я дура.
Я кивнула:
– И воровка к тому же.
Мисс Баннер помолчала и сказала:
– Наверное, стоит повеситься. Мисс Му, как думаешь? – Она захохотала как безумная, а потом взяла камень и положила мне на колени. – Мисс Му, не окажешь мне любезность и не размозжишь ли мне череп? Скажешь Почитателям Иисуса, что меня убил дьявол Капюшон. Пусть меня жалеют, а не презирают. – Она упала в грязь и зарыдала. – Убей меня, прошу, убей меня. Все и так желают мне смерти.
– Мисс Баннер, вы хотите, чтобы я стала убийцей?
– Если ты моя верная подруга, то окажешь мне эту услугу!
Верная подруга? Это прозвучало как пощечина. Я подумала про себя: «Кто дал ей право говорить мне о верности?» Убей меня, мисс Му! Ха! Я знала, чего она на самом деле хочет. Чтобы я ее успокоила, заверила, что Почитатели Иисуса на нее не сердятся и поймут, что ее обдурил негодяй.
– Мисс Баннер, – начала я, тщательно подбирая слова. – Не глупите. Вы не хотите, чтобы я раскроила вам череп. Вы притворяетесь.
Она ответила:
– Убей меня, я хочу умереть!
Она стукнула кулаком по земле. Нужно было еще пару раз начать ее отговаривать, пока она с неохотой не согласилась бы пожить еще немного. Но вместо этого я сказала:
– Хм! Остальные вас возненавидят, это правда. Может быть, даже вышвырнут вон. Куда вы тогда денетесь?