– Смотри! – Гуань указывает на ряд прилавков, освещенных тусклыми лампочками. – Мы можем купить там завтрак, дешевый и хороший. Лучше, чем платить по девять долларов за еду в отеле – и за что? Пончик, апельсиновый сок, бекон, кому это нужно?
Я вспоминаю совет в наших путеводителях держаться подальше от еды, которую продают на улицах.
– Девять долларов – не так уж много, – рассуждаю я.
– Ай-я! Ты больше не можешь так думать. Теперь ты в Китае. Девять долларов здесь большие деньги, зарплата за неделю!
– Ага, но дешевой едой можно отравиться!
Гуань жестом показывает на улицу.
– Посмотри. Все те люди отравились? Если хочешь рассказать про китайскую еду, тебе надо попробовать настоящую китайскую еду. Вкусы проникнут в язык, а потом в желудок. В желудке твои настоящие чувства. Если ты сделаешь фото, то настоящие чувства покинут желудок и все, кто посмотрит снимки, смогут ощутить вкус еды!
Гуань права. Кто я такая, чтобы бояться привезти домой парочку паразитов? Я тепло одеваюсь и иду в коридор, чтобы постучать в номер Саймона. Он тут же открывает дверь, полностью одетый.
– Не мог уснуть, – признается он.
Через пять минут мы втроем уже на улице. Мы проходим мимо десятков лотков, торгующих всякой снедью; некоторые оборудованы переносными горелками, другие – самодельными грилями. Прямо на тротуаре покупатели сидят на корточках полукругом, лакомятся лапшой и пельменями. Я дрожу от усталости и волнения. Гуань выбирает продавца, который выливает что-то напоминающее блинное тесто на сковороду, похожую на днище раскаленной бочки.
– Дайте три, – говорит она по-китайски.
Продавец потемневшими пальцами ловко отрывает для нас горячие, только что приготовленные блины, а мы с Саймоном визжим, подбрасывая их, как цирковые жонглеры.
– Сколько? – Гуань открывает кошелек с мелочью.
– Шесть юаней, – говорит продавец блинов.
По моим подсчетам, это чуть больше доллара, очень дешево. По оценке Гуань, цена просто грабительская. Она указывает на другого покупателя.
– С него ты взял всего пятьдесят фэней[54] за блин.
– Разумеется. Он-то местный, а вы трое туристы.
– Что ты такое болтаешь? Я тоже местная!
– Ты? – Торговец хмыкает и цинично окидывает ее взглядом с головы до пят. – И откуда ты?
– Из Чанмяня.
Его брови с подозрением изгибаются:
– Да ладно! И кого ты знаешь в Чанмяне?
Гуань называет несколько имен. Продавец хлопает себя по ляжке.
– У Цзэминь? Ты знаешь У Цзэминя?
– Конечно. В детстве мы жили через дорогу. Как он? Я не видела его больше тридцати лет.
– Его дочь вышла замуж за моего сына!
– Шутишь!
Мужчина смеется:
– Это правда. Два года назад. Моя жена и мать были против этого брака только потому, что невестка из Чанмяня. Но у них старые представления о сельской местности. Они до сих пор верят, что Чанмянь проклят. Лично я не верю. Я не суеверен. Прошлой весной родился ребенок, девочка, но я не против.
– Трудно поверить, что У Цзэминь уже дедушка. Как он?
– Потерял жену, это было лет двадцать назад, когда их отправили в коровники за контрреволюционное мышление[55]. Ему сломали руки, но не мозг. Позже он женился на другой женщине, Ян Линфан.
– Это невозможно! Это младшая сестра моей старой одноклассницы. Я не могу в это поверить! Я до сих пор вижу ее нежной юной девочкой.
– Уже не такая юная и нежная. У нее кожа грубая, как у свиньи. Эта женщина прошла через множество трудностей.
Гуань и продавец продолжают перемывать кости общим знакомым, а мы с Саймоном едим блины, дымящиеся в холодном утреннем воздухе. По вкусу нечто среднее между фокаччей и омлетом с зеленым луком. В конце трапезы Гуань и продавец ведут себя как старые друзья. Гуань обещает передать привет семье и друзьям, он советует, где нанять водителя по хорошей цене.
– Ладно, старший братишка[56], сколько я тебе должна? – спрашивает Гуань.
– Шесть юаней.
– Ай-я! Все равно шесть юаней? Слишком много, слишком много. Я дам тебе два, не больше.
– Давай хотя бы три.
Гуань ворчит, но платит, после этого мы удаляемся. Когда мы проходим полквартала, я шепчу Саймону:
– Тот человек сказал, что Чанмянь проклят.
Гуань слышит меня.
– Тс-с! – шипит она. – Это история тысячелетней давности. Только тупые люди думают, что Чанмянь плохое место.
Я перевожу Саймону, а потом спрашиваю:
– А что там за проклятие?
– Ты не захочешь знать.
Я настаиваю, чтобы она все-таки мне рассказала, а между тем Саймон указывает на первую возможность пофотографировать – рынок под открытым небом, переполненный плетеными корзинами с толстокожими помело, сушеными бобами, чаем из листьев кассии и перцем чили. Я достаю свой «Никон» и начинаю снимать, а Саймон делает записи.
– Клубы едкого дыма от завтрака смешались с утренним туманом, – проговаривает он вслух. – Эй, Оливия, можешь сделать снимок с этой стороны? Сними черепах, черепахи великолепны.
Я делаю глубокий вдох и представляю, что наполняю легкие тем самым воздухом, который вдохновлял моих предков, кем бы они ни были. Поскольку мы вчера добрались уже ближе к ночи, то еще не видели ландшафт Гуйлиня: легендарные карстовые пики, волшебные известняковые пещеры и все другие места, перечисленные в путеводителе как причины, по которым это место в Китае считается «самым прекрасным на планете». Я же готова навести объектив на более прозаичные и монохромные аспекты коммунистической жизни.
В какую бы сторону мы ни свернули, улицы битком набиты ярко одетыми местными жителями и европейцами в спортивных костюмах. Столько народу можно увидеть в Сан-Франциско после победы «Форти найнерс»[57] в Суперкубке. А вокруг нас шумит свободная рыночная экономика. Целая куча всяких торгашей: торговцы безделушками, торговцы счастливыми лотерейными билетами, купонами фондовой биржи, футболками, часами и поддельными кошельками с дизайнерскими логотипами. Еще здесь продаются сувениры для туристов: пуговицы Мао, восемнадцать архатов[58], вырезанные из грецкого ореха, пластиковые будды на любой вкус – истощенные тибетские и упитанные. Как будто Китай променял свою культуру и традиции на худшие атрибуты капитализма: завышенные цены, одноразовые товары и безумие массового рынка, жажду купить то, что есть у всех остальных и что, по сути, никому не нужно.
Ко мне подходит Саймон.
– Завораживает и удручает одновременно, – говорит он, а потом добавляет: – Но мне тут нравится!
Интересно, означает ли это, что ему нравится быть со мной. Глядя вверх, на уровень облаков, все еще можно разглядеть удивительные вершины, напоминающие пасть доисторической акулы, избитую тему каждого китайского календаря и свитка. Но в деснах этих древних каменных образований теснятся унылые многоэтажки с грязными фасадами, пестрящими ярко-красными и позолоченными буквами вывесок. Между ними виднеются здания пониже, тускло-зеленого пролетарского цвета, построенные чуть раньше, а кое-где развалины довоенных домов и стихийные свалки. Вот какой Гуйлинь – красивое лицо с безвкусной помадой, дырами вместо зубов и запущенным случаем пародонтита.
– Господи… – шепчет Саймон. – Если Гуйлинь – самый красивый город Китая, не терпится увидеть, как выглядит проклятая деревня Чанмянь.
Мы догоняем Гуань.
– Все другое, все изменилось… – причитает она, в ее голосе сквозит ностальгия.
Наверное, ей грустно оттого, как ужасно Гуйлинь изменился за прошедшие тридцать лет. Но тут Гуань говорит с гордостью:
– Кругом прогресс, все намного лучше!
Еще через пару кварталов мы натыкаемся на район, который так и просится на фотографии, – здесь расположен птичий рынок. С ветвей деревьев свисают сотни декоративных клеток с поющими зябликами и экзотическими птицами с великолепным оперением, панковскими гребнями и веерами хвостов. На земле стоят клетки с огромными птицами, возможно орлами или ястребами, с грозными когтями и клювами. По соседству торгуют обычной птицей, курами и утками, судьба которых – оказаться в котле. Их снимки на фоне красивых и удачливых собратьев могли бы стать хорошим визуальным оформлением для журнальной статьи.
Я успела отщелкать половину пленки, когда замечаю, что на меня шипит какой-то парень. Он жестом велит мне подойти. Это тайная полиция? Здесь запрещено фотографировать? Если он пригрозит отобрать мою камеру, сколько предложить в качестве взятки? Мужчина торжественно лезет под стол и достает клетку.
– Вам понравится! – говорит он на английском.
На меня смотрит белоснежная сова со светло-шоколадными пятнами. Она напоминает толстого сиамского кота с крыльями. Сова моргает золотыми глазами, и я таю.
– Эй, Саймон, Гуань, идите сюда. Посмотрите, какое чудо!
– Сто долларов, – говорит мужчина. – Очень дешево!
Саймон качает головой и говорит на странной смеси ломаного английского и языка жестов:
– Взять птицу на самолет нельзя, таможня скажет: стоп, нельзя, придется заплатить большой штраф…
– Сколько? – резко перебивает мужчина. – Вы скажите. Я дам вам утреннюю цену, лучшую!
– Торговаться бесполезно, – объясняет Гуань по-китайски. – Мы туристы, мы не можем привозить птиц в Соединенные Штаты, как бы дешево они ни стоили.
– А зачем его везти в Штаты? – тараторит торговец на китайском. – Купите ее сегодня, а потом отнесите в тот ресторан через улицу, вон там. За небольшую цену они вам ее сегодня вечером приготовят на ужин.
– Боже мой! – Я поворачиваюсь к Саймону. – Он продает эту сову как еду!
– Это омерзительно. Скажи ему, что он гребаный головорез!
– Сам скажи!
– Я не говорю по-китайски.
Этот тип, должно быть, думает, что я уговариваю мужа приобрести сову на ужин. Он решает намекнуть, что это самое выгодное предложение и другого не будет.