Чиновник заходит в зал, все вскакивают с мест. Он торжественно вручает удостоверение личности Ли Биньбинь и спрашивает, живет ли такая в деревне. Несколько человек нервно поглядывают на Гуань. Она медленно подходит к чиновнику, смотрит на удостоверение личности и кивает. Чиновник делает объявление, по залу прокатывается волна стонов и причитаний.
Саймон наклоняется ко мне:
– Что случилось?
– Большая Ма погибла в той самой аварии, которую мы видели утром.
Мы с Саймоном подходим и кладем руки на плечи Гуань. Она кажется такой маленькой.
– Мне очень жаль, – бормочет Саймон. – Мне жаль, что вы больше не увиделись. И что мы с ней не познакомились.
Гуань улыбается ему сквозь слезы. Как ближайшая родственница Ли Биньбинь, она вызвалась совершить необходимый бюрократический ритуал по возвращении тела в деревню на следующий день. Мы втроем должны ехать обратно в Гуйлинь. Как только Рокки замечает нас, он гасит сигарету и выключает автомобильное радио. Он, должно быть, слышал новости.
– Какая трагедия, – говорит он. – Прости, сестрица. Надо было остановиться. Это я виноват…
Гуань отмахивается от его извинений:
– Никто не виноват. Все сожаления бесполезны, всегда слишком поздно.
Когда Рокки открывает дверцу машины, мы видим, что сова в клетке все еще на заднем сиденье. Гуань аккуратно поднимает клетку и смотрит на птицу.
– Больше не нужно лезть на гору, – роняет Гуань.
Она ставит клетку и открывает дверцу. Сова высовывает голову наружу, потом прыгает к дверце и оттуда на землю. Она крутит головой и, взмахивая крыльями, взлетает к вершинам. Гуань наблюдает за ней, пока птица не исчезает.
– Больше никаких сожалений, – говорит она, а потом проскальзывает в машину.
Рокки прогревает двигатель, а я тем временем спрашиваю Гуань:
– Когда мы сегодня утром проезжали место аварии, ты видела кого-то, похожего на Большую Ма? Так ты узнала, что она умерла?
– О чем ты? Я не знала, что она умерла, пока не увидела, что ее иньская сущность стоит у стены.
– А почему ты сказала, что знала?
Гуань озадаченно хмурится:
– Знала что?
– Ну, ты говорила, что знала, в глубине души знала, что это правда. Ты говорила не про аварию?
Наконец до нее доходит.
– Нет, не про аварию. – Она вздыхает. – Я сказала, что Большая Ма говорила правду.
– Какую именно?
Гуань поворачивается к окну, и я вижу отражение ее потрясенного лица.
– Что ошибалась насчет истории с «Желанием молодой девушки». А еще – что все мои желания уже сбылись. Она всегда сожалела, что выставила меня, но не могла признаться. Иначе я бы не оставила ее ради шанса на лучшую жизнь.
Я ищу способ утешить Гуань.
– По крайней мере, ты все еще можешь ее видеть, – говорю я.
– А?
– Ну, как гостью из иньского мира. Она может навещать тебя.
– Но это не то же самое. – Гуань смотрит в окно. – Мы больше не можем создавать новые воспоминания вместе. Мы не можем изменить прошлое. Только в следующей жизни. – Она тяжело выдыхает, отпуская все несказанные слова.
Пока наша машина с дребезжанием едет по ухабистой дороге, дети на игровой площадке бегут в нашу сторону и прижимаются лицами к решетке ограды.
– Хеллоу-гудбай! Хеллоу-гудбай! – скандируют они.
6Седьмой день
Я вижу, что Гуань раздавлена горем. Она не плачет, но когда я предложила заказать еду в номер, а не искать на улице варианты подешевле, она с готовностью согласилась.
Саймон снова пытается ее неловко утешить, целует в щеку и оставляет нас вдвоем в нашем номере. Мы ужинаем лазаньей по двенадцать долларов за порцию – просто грабеж по китайским меркам. Гуань с потерянным видом смотрит в тарелку, и ее лицо словно бы открыто всем ветрам. Лично меня это блюдо всегда успокаивает, и я надеюсь, что лазанья придаст мне сил, чтобы успокоить Гуань.
Но что мне сказать? «Большая Ма была прекрасным человеком, нам всем будет ее не хватать»? Это неискренне, ведь мы с Саймоном ее даже не знали. Для меня рассказы Гуань о том, как Большая Ма плохо с ней обращалась, всегда звучали словно материал для мемуаров «Дражайшая тетушка». Но вот Гуань скорбит об этой отвратительной тетке, которая в буквальном смысле оставила на ней шрамы. Почему мы любим матерей, даже если они паршиво о нас заботились? Разве мы рождаемся с пустыми сердцами, ожидая, что пустоту заполнят любой имитацией любви?
Я думаю о собственной матери. Была бы я опустошена, если бы она скончалась? Я чувствую ужас и вину, даже просто размышляя над этим вопросом. Однако если подумать: стала бы я мысленно возвращаться к своему детству, чтобы собрать счастливые воспоминания и обнаружить, что они так же редки, как спелая ежевика на обобранном кусте? Зацеплюсь ли я о шипы, растревожу царицу ос, окруженную обожающими ее трутнями? Прощу ли я мать после смерти, а потом вздохну с облегчением? Или я направлюсь в воображаемую лощину, где у меня идеальная, внимательная и любящая мать, где она обняла бы меня и сказала: «Прости, Оливия. Я была ужасной матерью, действительно дерьмовой. Я не буду тебя винить, если ты меня не простишь». Вот что я хочу услышать. Интересно, что она на самом деле сказала бы мне?
– Лазанья, – неожиданно подает голос Гуань.
– Что?
– Большая Ма спрашивала, что мы кушаем. Говорит, как жаль, не было времени попробовать американскую кухню.
– Лазанья итальянская…
– Ш-ш! Я знаю. Но если скажу ей, будет жалеть, что не увидела Италию… И так слишком много сожалений.
Я наклоняюсь к сестре и тихонько говорю:
– Большая Ма ведь не понимает по-английски?
– Только на чанмяньском диалекте и чуток на языке сердца. Когда она будет мертвой подольше, то выучит получше язык сердца и, может быть, что-то по-английски, – тараторит Гуань, и я рада, что она не тонет в своем горе, ведь я не знала бы, как ее спасти… – Через некоторое время люди мира инь начинают говорить только на языке сердца. Быстрее, проще, никаких недопониманий, как со словами.
– А как он звучит, язык сердца?
– Я тебе уже говорила.
– Да?
– Много раз. Говоришь без участия губ, зубов и языка. С помощью ста тайных чувств.
– Ах, точно, точно. – Я припоминаю обрывки разговоров: те ощущения, относящиеся к примитивным инстинктам, которыми человек обладал до того, как появился язык и высшие функции мозга.
Холодок по спине, мускусный запах, мурашки на коже, яркий румянец – все это из разряда тайных чувств.
– Тайные чувства… – произношу я. – Это когда волосы встают дыбом оттого, что ты напуган?
– Это когда кто-то, кого любишь, напуган.
– Кто-то, кого любишь?
– Да, тайные чувства всегда между двумя людьми. Как можно одному человеку знать тайну? У тебя волосы дыбом оттого, что кто-то узнал тайну.
– А я думала, они называются тайными потому, что люди давным-давно забыли про их существование.
– Да. Они часто забывают про них до смерти.
– То есть это язык призраков.
– Это язык любви. Но не только между любовниками. Это может быть любая другая любовь: между матерью и ребенком, между тетей и племянницей, между подругами, между сестрами, между незнакомцами.
– Незнакомцами? Как можно любить незнакомца?
Гуань улыбается.
– Когда ты впервые встречала Саймона, он был незнакомцем, правильно? Когда я впервые встречала тебя, ты тоже была незнакомкой. А Джорджи! Когда я впервые увидела Джорджи, я сказала себе: «Гуань, откуда ты знаешь этого человека?» И знаешь откуда? Джорджи был моим возлюбленным в прошлой жизни.
– Да ты что? Ибанем?
– Нет! Цзэном!
Я ничего не понимаю, и Гуань поясняет по-китайски:
– Ну же, ты помнишь, тот парень, что приносил мне банки из-под масла.
– А, точно, вспомнила!
– Погоди, Большая Ма, я рассказываю Либби про своего мужа. – Гуань смотрит куда-то за мое плечо. – Да, ты его тоже знаешь… Нет, не в этой жизни, а в прошлой, когда ты была Эрмэй и я у тебя выменивала соль на гусиные яйца.
Пока я ковыряю вилкой лазанью, Гуань весело щебечет, отвлекшись от горя на воспоминания о воображаемом прошлом.
Последний раз, когда я видела Цзэна до того, как он стал Джорджи… когда же это было… Ах да! За день до моей смерти. Цзэн принес мне небольшой мешочек с сушеным ячменем и плохие новости. Когда я вручила ему чистую одежду, он взамен не оставил мне ничего постирать. Я стояла возле своих дымящихся котлов и кипятила белье.
– Больше не нужно беспокоиться о чистоте одежды, – сказал он, глядя на горы, а не на меня.
Я тогда подумала, мол, Цзэн так намекает, что ухаживаниям конец, но тут он объявил:
– Небесный Царь умер.
Васа! Это было как гром среди ясного неба.
– Как такое могло случиться?! Небесный Царь не может умереть, он бессмертен!
– Уже нет, – покачал головой Цзэн.
– Кто его убил?
– По слухам, сам себя лишил жизни.
Эта новость была еще более шокирующей, чем первая. Небесный Царь не одобрял самоубийства. А теперь он убил себя? То есть признал, что никакой он не младший брат Иисуса? Как хакка мог так опозорить свой народ? Я посмотрела на Цзэна, на его мрачное лицо, и догадалась, что он испытывает те же чувства. Он тоже был хакка. Я думала о случившемся, вытаскивая из воды тяжелую, мокрую одежду.
– По крайней мере, бои теперь закончатся, – сказала я. – Реки снова будут полны лодок.
Именно тогда Цзэн сообщил мне третью новость, даже хуже, чем две другие.
– Реки уже полны, но не лодок, а крови… – пробормотал он.
Когда кто-то произносит такие слова, нельзя просто промямлить «ну, понятно». Мне пришлось вытягивать из него остальное, словно бы я выпрашивала плошку риса по зернышку зараз. Он был так скуп на слова. Но постепенно я узнала вот что.
Десять лет назад Небесный Царь послал с гор на побережье волну смерти. Пролилась кровь, погибли миллионы. Теперь волна возвращалась. В портовых городах маньчжуры вырезали всех Почитателей Господа. Они продвигались в глубь страны, сжигая дома, оскверняя могилы, разрушая одновременно небо и землю.