И тут я услышала за спиной его голос:
– Нунуму!
– Ах! – Я резко повернулась и увидела его силуэт в конце тоннеля.
Какое счастье!
– Цзэн! Вот ты где! Я очень волновалась за тебя. Мы ждали-ждали, а потом пришли солдаты…
Он оборвал меня:
– Нунуму, поторопись. Не трать время на разговоры. Иди сюда.
Он все еще проявлял властность и не торопился сказать мне: «О, золотце, наконец-то я нашел тебя!»
Я решила дать ему понять, что рада его видеть, а потому кокетливо проворковала:
– Когда ты не явился, я подумала, что ты передумал и нашел себе другую девушку, с двумя глазами.
Я вышла из тоннеля. Цзэн лез по длинному уступу. Он жестом велел мне следовать за ним.
– Через долину не ходи! С гор не спускайся!
– Погоди! Со мной еще один человек.
Он остановился. Я повернулась проверить, идет ли за мной Ибань, а мой муж сказал мне:
– Нунуму, сегодня меня убили солдаты. Я буду ждать тебя вечно!
– Ай-я! – воскликнула я. – Не шути так. Сегодня на моих глазах солдаты убили Лао Лу. Не видела ничего ужаснее…
Наконец показался Ибань.
– С кем ты говоришь? – спросил он.
– С Цзэном, – ответила я. – Он здесь. Видишь? – Я обернулась. – Цзэн? Ты где? Помаши рукой. Эй, куда ты делся? Подожди нас!
– Я буду ждать тебя вечно, – шепнул он мне на ухо.
Ай-я! Тогда я поняла, что Цзэн не шутит. Он умер.
Ибань подошел ко мне:
– Что случилось? Где он?
– Я ошибалась. Это тень, вот и всё. – Я закусила губу, чтобы не закричать.
Мой глаз жгло. Хорошо, что вокруг темно. Какая разница, умереть сейчас или позже. Если бы не обещание мисс Баннер, я бы вернулась. Но рядом стоял Ибань, который ждал, когда я решу, куда дальше.
– Надо идти вдоль горы, – сказала я.
Пока мы с Ибанем пробирались через кусты и спотыкались о камни, мы молчали. Я думаю, что он, как и я, страдал из-за тех, кого потерял. Они с мисс Баннер еще могли быть вместе. У нас с Цзэном не осталось такой надежды.
Но потом я услышала, как Цзэн сказал:
– Нунуму, ты можешь предвидеть будущее? Что насчет следующей жизни? Разве мы не можем пожениться тогда?
Васа! Услышав это, я чуть не свалилась с гребня. Пожениться! Он сказал «пожениться»!
– Нунуму, – продолжал он, – прежде чем я уйду, я отведу тебя в пещеру, где ты должна спрятаться. В темноте смотри моими глазами.
Я вдруг увидела даже сквозь повязку на слепом глазу. Передо мной – небольшая тропинка, залитая сумеречным светом. Все вокруг скрывала ночь.
Я повернулась к Ибаню.
– Быстрее, – велела я и храбро двинулась вперед.
Через несколько часов мы стояли перед кустом. Отодвигая ветки, я увидела вход в пещеру, достаточно большой, чтобы туда протиснулся человек. Ибань сделал это первым.
– Тут очень тесно. Можно пройти всего два шага.
Я удивилась. Зачем Цзэн привел нас в такую крошечную пещеру?
Мои сомнения оскорбили его.
– Она не крошечная, – возразил он. – С левой стороны – два валуна. Сунь руку между ними.
На меня повеяло холодком из расщелины.
– Это нужная пещера, – сказала я Ибаню. – Ты просто невнимательно смотрел. Зажги фонарь и спускайся за мной.
Расщелина была началом длинного извилистого прохода с небольшим ручьем. Иногда туннель разделялся на два.
– Там, где одна тропа идет вверх, вторая вниз, – пояснял Цзэн, – всегда идите вниз. Если вам встретится ручей и пересохшее русло, следуйте за водой. Между узким и широким проходом выбирай тот, куда надо протискиваться.
Чем дальше мы шли, тем прохладнее становился воздух. Мы сворачивали раз за разом, пока не увидели свет, словно бы с небес. Что это было? Мы очутились в пещере, похожей на зал во дворце, где могла бы поместиться тысяча человек. Посреди виднелось озеро со светящейся водой.
Это было зеленовато-золотистое сияние, а не свет, исходящий от свечи, лампы или солнца. Я думала, что это лунный свет пробивается сквозь какое-то отверстие. Ибань решил, что это может быть вулкан, бурлящий внизу. Или древние морские существа с сияющими глазами. Или, возможно, звезда, которая разломилась пополам, упала на землю и утонула в этом озере.
Я услышала, как Цзэн сказал:
– Остаток пути ты преодолеешь сама. Ты не заблудишься.
Цзэн покидал меня.
– Не уходи! – закричала я.
Но в ответ раздался только голос Ибаня:
– Я и не собирался.
Я больше не видела слепым глазом. Я ждала, когда Цзэн снова заговорит. Увы. Он просто ушел. Никаких тебе: «Прощай, сердечко мое, скоро встретимся на том свете». В этом проблема с обитателями мира инь. Ненадежные они! Приходят, когда хотят, исчезают, когда хотят. После моей смерти мы с Цзэном повздорили по этому поводу. И тогда я сказала ему то, что говорю тебе сейчас, Большая Ма: только с твоей кончиной я осознала всю тяжесть утраты, но уже слишком поздно.
7Портрет Большой Ма
Полночи я слушаю, как Гуань разговаривает с Большой Ма, и теперь я как в тумане, а Гуань бодра, насколько это вообще возможно.
Рокки везет нас в Чанмянь на видавшем виды микроавтобусе. Завернутое в саван тело Большой Ма лежит на скамейке сзади.
На каждом перекрестке несчастный микроавтобус заходится кашлем, останавливается, чихает и глохнет. Затем Рокки выпрыгивает, распахивает капот и стучит по железному нутру, крича по-китайски: «Да будут прокляты твои предки, ленивый ты червяк!» Чудесным образом это заклинание работает, к большому облегчению, и нашему, и водителей, которые сигналят позади нас.
Внутри микроавтобус скорее напоминает морозильную камеру, поскольку из уважения к Большой Ма и ее состоянию Рокки выключил обогреватель. За окном над оросительными каналами поднимается туман, он же густым покрывалом укутывает вершины гор. Не похоже на начало хорошего дня.
Гуань сидит сзади и громко разговаривает с трупом Большой Ма, как будто они две школьницы, которые едут на уроки. Я сижу перед ними, а Саймон позади Рокки, чтобы поддержать его «пролетарский дух» и, как я подозреваю, проследить за опасными маневрами.
Сегодня утром, когда мы выписались из «Шератона» и погрузили багаж в микроавтобус, я сказала Саймону:
– Слава богу, это будет наша последняя поездка с Рокки.
Гуань с ужасом уставилась на меня.
– Ай-я! – восклицает она. – Не говори слово «последняя». Дурной знак!
Ну, дурной или нет, но, по крайней мере, нам не придется каждый день таскаться в Чанмянь и обратно. Следующие две недели мы будем жить в деревне бесплатно, благодаря любезному приглашению Большой Ма, которая, по словам Гуань, «просила нас остановиться у нее еще до того, как умерла».
Сквозь металлический грохот я слышу, как Гуань хвастается мертвой старухе:
– Вот этот свитер, видишь, похож на шерстяной, да? Он криловый! Машиновая стирка!
Это ее вариант словосочетаний «акриловый свитер» и «машинная стирка». Затем Гуань объясняет, как стиральные машины и сушилки вписываются в американскую судебную систему:
– В Калифорнии нельзя высушивать белье на балконе или в окне. Соседи вызовут полицию, мол, ты их позоришь. В Америке не так много свободы, как все думают. Столько всего запрещено, ты просто не поверишь! Но некоторые правила мне нравятся. Например, нельзя курить в комнате, разве что в тюрьме. Нельзя выкидывать апельсиновую кожуру на дорогу. Нельзя разрешать детям какать на тротуаре. Но некоторые правила просто смех: нельзя громко разговаривать в кинотеатре, нельзя есть слишком много жирной еды…
Рокки крутит баранку, и мы мчимся по ухабистой дороге. Теперь меня беспокоит не только душевное состояние сестры, но и то, что тело Большой Ма вот-вот рухнет на пол.
– Также нельзя заставлять детей работать, – авторитетно заявляет Гуань. – Правду говорю! Помнишь, ты меня заставляла собирать всякие прутики и палочки на растопку? А я вот помню. Мне зимой приходилось бегать повсюду, туда-сюда, туда-сюда! Пальцы деревенели от холода. А потом ты продавала эту растопку соседям, а деньги оставляла себе. Нет, я тебя не виню. Конечно, я знаю, в те времена всем приходилось много работать. В Америке тебя бы посадили за то, как ты со мной обращалась. А еще за то, сколько раз ты мне давала пощечины и щипала за щеки острыми ногтями. Видишь шрамы, вот, на щеке, две штуки, как крысиный укус. И я снова и снова повторяю, что не отдавала те заплесневелые рисовые лепешки свиньям. Зачем мне сейчас врать? Я же тебе еще тогда сказала, что их стащила сестрица У. Я знаю, потому что видела, как она срезала зеленую плесень. Спроси ее сама. Она, должно быть, уже мертва. Спроси-спроси, почему она соврала, что я якобы их выкинула?!
Следующие десять минут Гуань молчит, и я полагаю, что они с Большой Ма устраивают друг другу испытание, кто кого перемолчит. Но потом я слышу, как Гуань кричит мне по-английски:
– Либби-а! Большая Ма спрашивает меня, можешь ли ты сфотографировать ее? Она говорит, что у нее нет хороших фотографий, пока она еще жива.
Прежде чем я успеваю ответить, Гуань снова переводит с языка инь:
– Сегодня днем лучше всего фотографировать, как она говорит. После того как я надену лучшую одежду, лучшую обувь. – Гуань широко улыбается Большой Ма, затем обращается ко мне: – Большая Ма говорит, что несказанно гордится тем, что в семье есть такой знаменитый фотограф.
– Я не знаменита.
– Не спорь с Большой Ма. Для нее ты знаменитость. Остальное неважно.
Саймон перебирается назад и садится рядом со мной, шепча:
– Ты ведь не собираешься фотографировать труп, правда?
– И как мне отказаться? Извините, я не фотографирую мертвецов, но могу порекомендовать вам того, кто занимается таким?
– Возможно, она не очень фотогенична.
– Не до шуток!
– Ты понимаешь, что Гуань хочет фотографировать Большую Ма, а не сама Большая Ма.
– Зачем говорить очевидные вещи?
– Проверяю твою адекватность, мы же в Китае. Причем всего-то второй день, а уже столько странного приключилось.