Когда мы добираемся до Чанмяня, четыре пожилые женщины подхватывают наши вещи и, со смехом отмахнувшись от протестов, заявляют, что каждая из них сильнее нас, вместе взятых. С пустыми руками мы направляемся через лабиринт вымощенных камнем переулков и узких улочек к дому Большой Ма.
Он был таким же, как и все остальные дома в деревне: одноэтажная хижина, обнесенная стеной из глинобитного кирпича. Гуань открывает деревянные ворота, и мы с Саймоном переступаем через порог. Посреди двора под открытым небом я вижу сухонькую старушку, которая наливает воду в ведро с помощью колонки. Она поднимает глаза, сначала с удивлением, потом с восторгом, увидев Гуань, а потом произносит протяжное «ха-а-а-а-а!», и из открытого рта вырываются облака влажного дыхания. Один ее глаз прищурен, другой вывернут наружу, как у лягушки, высматривающей мух.
Гуань и женщина хватают друг друга за руки. Они тычут друг друга в бок, а затем переходят на стрекочущий чанмяньский диалект. Старуха указывает на рушащуюся стену и осуждающе хмурится, глядя в сторону заброшенного очага. Кажется, она извиняется за плохое состояние дома и за то, что не подготовила банкет и оркестр из сорока человек, чтобы приветствовать нас.
– Это Ду Лили, старый друг нашей семьи, – говорит Гуань нам с Саймоном по-английски. – Вчера она ходила в горы за грибами, а когда вернулась, то оказалось, что я уже приезжала и уехала.
Ду Лили морщится, выражая муку, как будто поняла, как Гуань перевела ее разочарование. Мы сочувственно киваем.
Гуань продолжает:
– Давным-давно мы жили вместе в этом же доме. Говори с ней на путунхуа. Она понимает. – Гуань поворачивается к старухе и объясняет что-то от нашего имени. – Это моя младшая сестра, Либби-а, она говорит на странном китайском языке, в американском стиле, ее мысли и фразы словно бы бегут вспять. Вот увидишь. А вот это ее муж, Саймон, он как глухонемой. Знает только свой английский. Они наполовину китайцы.
– А-а-а-а-ай-я! – Тон Ду Лили говорит либо о шоке, либо об отвращении. – Только наполовину! А как они говорят друг с другом?
– На американском языке, – отвечает Гуань.
– А-а-а-а-ай-я! – Снова в голосе ноты явного отвращения.
Ду Лили осматривает меня так, будто китайская часть моего лица вот-вот отвалится.
– Понимаете немного? – медленно спрашивает она меня на китайском. А когда я киваю, начинает жаловаться быстрее: – Такая худая! Почему ты такая худая? Тс-с! Тс-с! Я думала, в Америке люди много едят.
– Я стараюсь, – возражает Гуань, – а она не ест! Американские девушки все хотят быть худыми.
Затем Ду Лили бросает быстрый взгляд на Саймона.
– О, он как кинозвезда. – Она встает на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть его.
Саймон поворачивается ко мне, приподняв брови:
– Переведи, пожалуйста.
– Она говорит, что ты был бы хорошим мужем для ее дочери.
Я подмигиваю Гуань и стараюсь сохранять серьезное выражение лица. Глаза Саймона округляются. Это игра, в которую мы с ним играли в первые дни совместной жизни. Я неправильно переводила ему с китайского, а потом мы разыгрывали целый спектакль, пока один из нас не сдавался.
Ду Лили берет Саймона за руку и ведет его внутрь, приговаривая:
– Пойдем, я хочу тебе кое-что показать.
Мы с Гуань идем за ними.
– Сначала ей нужно проверить твои зубы, – сообщаю я Саймону. – Так всегда делают перед помолвкой.
Мы оказываемся в помещении примерно двадцать на двадцать футов, которое Ду Лили называет центральной комнатой. Здесь темно, из мебели всего пара скамеек, деревянный стол, кругом валяются банки, корзины и ящики. Потолок повторяет контуры остроконечной крыши. С балок свисают вяленое мясо и перец, корзины, а вот фонарей нет. Пол земляной. Ду Лили указывает на простой деревянный алтарь, придвинутый к дальней стене. Она просит Саймона встать рядом.
– Она хочет посмотреть, одобрят ли тебя божества, – говорю я.
Гуань округляет рот, и я подмигиваю ей. Над столом висят розовые бумажные знамена с выцветшими надписями. Посередине – изображение Мао с пожелтевшей клейкой лентой на разорванном лбу. Слева – треснувшая позолоченная рама с портретом Иисуса, руки которого воздеты к золотому лучу света. А справа – то, что Ду Лили хочет показать Саймону: фотография из старого календаря, на которой в костюме древнего воина изображен двойник Брюса Ли, поглощающий газировку ядовито-зеленого цвета.
– Видишь эту кинозвезду? – спрашивает Ду Лили. – Мне кажется, ты похож на него: густые волосы, свирепые глаза, сильный рот… Ты такой же, очень красивый.
Я смотрю на фотографию, а затем перевожу взгляд на Саймона, который ждет моего перевода.
– Она говорит, что ты похож на этого преступника, который находится в списке самых разыскиваемых в Китае. Забудь о браке. Она собирается получить тысячу юаней за то, что сдаст тебя.
Он тычет в фотографию в календаре, затем показывает на себя, одними губами уточняя:
– Меня?
Он энергично качает головой и протестует на ломаном китайском:
– Нет, нет. Не тот человек. Я американец, хороший. Этот человек плохой, не я, другой.
Я больше не могу сохранять серьезную мину и громко хохочу.
– Я победил, – злорадствует Саймон.
Гуань переводит наш глупый диалог Ду Лили. Несколько секунд мы с Саймоном улыбаемся друг другу, впервые за долгое время. В какой момент нашего брака наши дружеские подтрунивания превратились в сарказм?
– На самом деле Ду Лили сказала, что ты такой же красивый, как эта кинозвезда.
Саймон складывает руки и кланяется, благодаря Ду Лили. Она кланяется в ответ, радуясь, что он наконец понял ее комплимент.
– Знаешь, – говорю я ему, – почему-то в этом освещении ты выглядишь как-то иначе…
– Хм. Как же? – Он игриво приподнимает брови.
Я чувствую себя неловко.
– О, не знаю, – бормочу я, и щеки заливает румянец. – Может быть, ты так больше похож на китайца или что-то такое. – Я отворачиваюсь и делаю вид, что поглощена портретом Мао. – Ну, ты знаешь, что говорят о супругах, якобы с годами они становятся все более и более похожими. – Я продолжаю смотреть в стену, пытаясь понять, что на самом деле думает Саймон. – Посмотри на это, – говорю я, – Иисус рядом с Мао. Разве это законно в Китае?
– Может быть, Ду Лили не знает, кто такой Иисус. Может быть, она думает, что он кинозвезда, рекламирующая лампочки.
Я собираюсь расспросить Ду Лили о картинке с Иисусом, и тут Гуань оборачивается и окликает каких-то людей, чьи темные фигуры появляются в светлом дверном проеме.
– Входите! Входите! – Она становится суетливой и деловой. – Саймон, Либби-а, быстрее! Помогите тетушкам с багажом.
Наши пожилые носильщицы оттесняют нас в сторону и с могучим фырканьем дотаскивают наши чемоданы и мешки, низ которых забрызган грязью.
– Открой свою сумочку, – говорит Гуань, и прежде чем я успеваю как-то отреагировать, она уже роется в моей сумке.
Должно быть, она ищет деньги, чтобы оставить чаевые. Но вместо этого Гуань вытаскивает пачку «Мальборо лайтс» и отдает старухам. Одна из них радостно раздает по сигарете товаркам, а остальные кладет в карманы. Они закуривают и в облаке дыма уходят. Гуань тащит свой чемодан в темную комнату справа.
– Мы спим здесь. – Она делает мне знак следовать за ней.
Я ожидаю увидеть мрачную в коммунистическом стиле комнату, декор которой будет соответствовать минималистическому интерьеру остальной части дома. Но когда Гуань распахивает окно, чтобы впустить лучи утреннего солнца, я замечаю украшенную резьбой двуспальную кровать, закрытую рваным балдахином из серой москитной сетки. Прекрасная антикварная кровать, почти такая же, как та, которую я так жаждала купить в магазине на Юнион-стрит. Кровать заправлена так же, как Гуань делала это дома: простыня туго натянута на матрас, подушка и одеяло аккуратно сложены в изножье.
– Откуда это у Большой Ма? – восхищенно спрашиваю я.
– И это? – Саймон проводит рукой по комоду с мраморной столешницей и серебряным зеркалом. – Я думал, что от всей этой империалистической мебели избавились во времена революции.
– Ох уж эти старинные вещи! – Гуань пренебрежительно машет рукой с гордым выражением лица. – Они давно в нашей семье. Во времена «культурной революции» Большая Ма прятала их под соломой в сарае. Так всё и спасли.
– Спасли? – переспрашиваю я. – А откуда вообще они взялись в нашей семье?
– Одна миссионерка дала их деду нашей матери в качестве оплаты долга.
– Какого еще долга?
– Очень длинная история, это случилось сто лет назад…
– Можем поговорить об этом позже? – перебивает нас Саймон. – Я хочу устроиться в своей спальне.
Гуань насмешливо фыркает.
– Ох! – У Саймона озадаченный вид. – Я так понимаю, другой спальни нет.
– Во второй спальне спит Ду Лили, там одна маленькая кровать.
– Ну и где мы все будем спать? – Я осматриваю комнату в поисках дополнительного матраса, подушки.
Гуань небрежно указывает на брачное ложе. Саймон улыбается мне и пожимает плечами, неискренне улыбаясь.
– На этой кровати едва хватит места для двоих, – говорю я Гуань. – Мы-то поместимся, но нужно найти еще одну кровать для Саймона.
– Ну и где найти еще одну кровать? – Гуань смотрит на потолок, воздев руки, как будто кровати могут материализоваться из воздуха.
Паника комком собирается у меня в горле:
– Ну, у кого-то должен быть дополнительный матрас или что-то в таком роде.
Она переводит это Ду Лили, которая тоже воздевает руки.
– Видишь? – говорит Гуань. – Ничего.
– Всё в порядке, я могу спать на полу, – подает идею Саймон.
Гуань переводит его слова Ду Лили, и реплика вызывает смех.
– Хочешь спать с жуками? – ухмыляется Гуань. – С кусачими пауками? С большими крысами? О да, здесь много крыс, которые отгрызут тебе палец. – Она издает клацающие звуки. – Как тебе это нравится, а? Нет. Мы втроем спим на одной кровати. Во всяком случае, только на две недели.
– Это не выход, – бросаю я.