Ду Лили выглядит озабоченной. Она что-то шепчет Гуань, та шепчет что-то в ответ, кивая то на меня, то на Саймона: «Бу-бу-бу-бу-бу!»[61] Ду Лили вскрикивает и трясет головой. Она хватает меня за руку, потом Саймона и сталкивает нас вместе, как будто мы два ссорящихся ребенка.
– Послушайте, вы, две горячие головы, – ругается она по-китайски. – Нет тут роскоши для американской придури. Послушайте вашу тетушку, а? Спите в одной кровати, и утром вам будет тепло и весело, как прежде.
– Вы не понимаете… – начинаю я.
Ду Лили отмахивается от глупых американских оправданий. Саймон раздраженно вздыхает.
– Думаю, я пройдусь немного, пока вы трое во всем разберетесь. Я готов спать втроем или делить матрас с крысами на полу. Как вы решите, так и сделаем.
Он сердится, что я так горячо протестую? Мне хочется закричать, что это не моя вина.
Когда Саймон уходит, Ду Лили плетется за ним, ругаясь по-китайски:
– Если у тебя проблемы, ты должен их решить. Ты – муж. Она выслушает твои слова, но надо быть искренним, просить прощения. Муж и жена отказываются спать вместе! Слыханное ли это дело?!
Когда мы остаемся наедине, я сердито смотрю на Гуань:
– Это всё твои происки?! Ты всё спланировала?
Гуань напускает на себя оскорбленный вид.
– Ничего я не планировала, – отвечает она. – Это просто Китай.
Помолчав пару минут, я ворчливо извиняюсь, а потом сообщаю:
– Мне нужно в туалет. Где он?
– Дальше по переулку, налево, увидишь небольшой сарай, рядом куча черного пепла…
– Хочешь сказать, что в доме нет туалета?
– А я что говорила? – Гуань победоносно улыбается. – Это Китай!
Мы обедаем по-пролетарски: рисом и желтыми соевыми бобами. Гуань настояла на том, чтобы Ду Лили собрала на стол то, что было. После трапезы Гуань возвращается в зал местной общины, чтобы подготовить Большую Ма к фотосессии. Мы с Саймоном расходимся в разные стороны, чтобы исследовать деревню.
Выбранный мной маршрут ведет к узкой каменистой улочке, идущей через заболоченные поля. Вдалеке я вижу уток, которые вразвалочку ковыляют вдоль линии горизонта. Китайские утки более дисциплинированные, чем американские? Они и крякают как-то иначе? Я делаю полдюжины снимков, чтобы потом напомнить себе, о чем думала в тот момент.
Когда я возвращаюсь, Ду Лили объявляет, что Большая Ма уже более получаса ждет, когда же ее сфотографируют. Мы идем в зал общины, и по дороге Ду Лили берет меня за руку и говорит на путунхуа:
– Мы с твоей старшей сестрой плескались в тех заливных полях. Вон там.
Я представляю Ду Лили молодой женщиной, а Гуань маленькой девочкой.
– Иногда мы ловили головастиков, – говорит Ду Лили звонким голосом. – Косынками – как сетями. – Ду Лили изображает, будто зачерпнула что-то, а потом будто барахтается в грязи. – Наши местные руководители велели замужним женщинам глотать головастиков, якобы это противозачаточное средство. Противозачаточное! Да мы тогда знать не знали, что это такое! Твоя сестра сказала: «Ду Лили, мы должны быть хорошими коммунистками!» Она велела мне глотать этих черных тварей.
– Да быть того не может!
– А как я могла ослушаться? Она же старше меня на два месяца.
У меня челюсть отваливается. Старше? Как Гуань может быть старше Ду Лили, ведь та выглядит совсем дряхлой, ей на вид лет сто минимум. Руки у нее грубые и мозолистые. Все лицо покрыто морщинами, а несколько зубов отсутствует. Видимо, так бывает, если не мазаться косметическим маслом после долгого тяжелого дня на рисовых полях.
Ду Лили облизывает губы.
– Я проглотила дюжину, а то и больше. Я ощущала, как они спускаются по горлу, плавают в животе, затем скользят вверх и вниз по моим венам. Они шныряли по моему телу, пока однажды я не слегла с лихорадкой и доктор из большого города не сказал: «Эй, товарищ Ду Лили, ты ела головастиков? У тебя завелись кровяные сосальщики!» – Она смеется, а спустя мгновение говорит уже серьезно: – Иногда я думаю, уж не потому ли на мне никто не захотел жениться. Похоже, причина именно в этом. Все же знают, что я ела головастиков и не смогу родить сына.
Я смотрю на задубевшую от солнечных лучей кожу старухи. Как несправедливо обошлась с ней жизнь.
– Не волнуйся! – Она похлопывает меня по ладони. – Я не виню твою сестру. Я часто даже радовалась, что не вышла замуж. Заботиться о мужчине – это целая куча проблем. Я слышала, что у мужиков половина мозгов между ног болтается! Ха-ха-ха! – Она хватается за промежность и делает несколько шагов, изображая пьяного, а потом становится серьезной. – Однако порой говорю себе: Ду Лили, ты была бы хорошей матерью, да, бдительной и строгой в отношении нравов.
– Иногда дети доставляют много хлопот, – тихо говорю я.
Она соглашается:
– И много душевных страданий.
Дальше мы идем молча. В отличие от Гуань, Ду Лили кажется разумной, трезвомыслящей женщиной, которой можно довериться. Она не общается с миром инь, или, по крайней мере, не говорит об этом. Или общается?
– Ду Лили, а ты видишь призраков? – интересуюсь я.
– В смысле как Гуань? Нет, у меня не такие глаза.
– А кто-то еще в Чанмяне видит призраков?
Она качает головой:
– Только твоя старшая сестра.
– А когда Гуань говорит, что видит призраков, все ей верят?
Ду Лили отводит глаза, ей явно некомфортно.
Я хочу, чтобы она открылась мне?
– Лично я в призраков не верю. Мне кажется, люди видят то, что хотели бы видеть. Призраки – плод их воображения и порождение их желаний. Как считаешь?
– Какая разница, как я считаю?! – Она избегает моего взгляда, наклоняется и вытирает грязь с носка своей туфли. – Дело в том, что долгое время нам диктовали, в кого нам верить. Верьте в божества! Верьте в предков! Верьте в Мао Цзэдуна, в наших партийных лидеров, в павших героев! А я верю во всякие практичные вещи, так меньше проблем. И большинство из местных тоже так делают.
– То есть ты не веришь, что призрак Большой Ма здесь, в Чанмяне? – Мне хочется дожать ее.
Ду Лили дотрагивается до моей руки.
– Большая Ма – моя подруга. Твоя сестра – тоже моя подруга. Я не предала бы нашу дружбу. Может, призрак Большой Ма тут, может, нет. Какая разница? Ты понимаешь?
– Хм…
Мы идем дальше. Укоренится ли когда-нибудь в моем мозгу китайское мышление? Ду Лили хихикает, словно бы слышит меня. Я понимаю, о чем она думает. Я напоминаю ей тех образованных людей, которых отправляли в Чанмянь, умницы и умники со своими собственными идеями. Они пытались разводить мулов, а в итоге выставили себя полными идиотами.
Мы добираемся до ворот, которые ведут к залу общины, как раз в тот момент, когда тяжелые капли дождя начинают барабанить по земле с такой силой, что стук отзывается паникой в груди. Мы мчимся через открытый двор и двойные двери в большую комнату, где холод пронизывает до костей. В воздухе висит затхлая сырость, кажущаяся мне побочным эффектом сотен лет гниения костей. Мягкая осенняя погода, которой славится Гуйлинь, как-то рано свернулась, и, хотя я надела столько слоев одежды, сколько влезло под куртку, зуб на зуб не попадает, а пальцы онемели. Как я буду фотографировать?
Десяток человек в зале рисуют белые траурные транспаранты, украшают стены и столы белыми занавесками и свечами. Их громкие голоса перекрикивают дождь, эхом разносятся по комнате. Гуань стоит рядом с гробом.
Подходя ближе, я понимаю, что не жажду видеть героиню сегодняшней портретной съемки. Я боюсь, что тело изуродовано. Я киваю Гуань, когда оказываюсь в поле ее зрения, а потом заглядываю в гроб и с облегчением вижу, что лицо Большой Ма закрыто листом белой бумаги.
Я стараюсь говорить со всем почтением:
– Видимо, в аварии сильно пострадало лицо.
Гуань кажется озабоченной.
– А, ты про бумагу! – восклицает она по-китайски. – Нет, у нас просто принято накрывать лицо покойникам.
– Зачем?
Гуань склоняет голову набок, как будто ответ должен снизойти с небес и упасть ей в ухо.
– Если бумага колыхнется, – поясняет она, – значит, человек еще дышит и еще рано хоронить тело. Но Большая Ма точно мертва, она мне только что сказала.
Прежде чем я успеваю морально подготовиться, Гуань протягивает руку и убирает бумагу. Большая Ма определенно выглядит безжизненной, хотя все не так ужасно. Ее брови нахмурены в беспокойстве, а рот скривился навеки. Я всегда считала, что, когда люди умирают, их лицевые мышцы расслабляются, отчего на лице застывает выражение умиротворения.
– Ее рот, – лопочу я на своем плохом китайском, – он какой-то кривой. Похоже, в момент смерти ей было очень больно.
Гуань и Ду Лили одновременно подаются вперед, чтобы посмотреть на Большую Ма.
– Ну, возможно, – кивает Ду Лили. – Но сейчас она выглядит почти так же, как и при жизни. Она всегда кривила губы.
Гуань соглашается:
– Еще до того, как я покинула Китай, у нее было такое лицо – вечно встревоженное и недовольное.
– Она была очень грузной, – отмечаю я.
– Не-е-е-е, – тянет Гуань. – Ты так думаешь только потому, что теперь она одета для путешествия в иной мир: семь слоев на верхней половине тела и пять – на нижней.
Я тычу в лыжную куртку, которую Гуань выбрала в качестве последнего, седьмого слоя. Это куртка переливчато-фиолетового оттенка с яркими вставками, один из подарков, которые Гуань приобрела на распродаже в универмаге «Мэйсис» в надежде произвести впечатление на Большую Ма. Ценник не снят, чтобы доказать, что куртка новая и ее никто не носил.
– Очень мило, – говорю я, жалея, что куртка сейчас не на мне.
Гуань раздувается от гордости.
– И практично. Водонепроницаемая!
– Ты хочешь сказать, что на том свете идет дождь?
– Пф-ф! Конечно, нет. Там погода всегда одинаковая: не слишком жарко и не слишком холодно.
– Тогда зачем ты сказала, что куртка водонепроницаемая.