Она тупо смотрит на меня:
– Потому что она водонепроницаемая.
– Если там такая чудесная погода, зачем одевать покойника как капусту?
Гуань поворачивается к Большой Ма и повторяет мой вопрос по-китайски, а потом кивает, будто слушает собеседника в телефонной трубке:
– Ах… Ах… Ах… Ага! – Затем переводит ответ для моих смертных ушей: – Большая Ма говорит, что не знает. Правительство так давно запретило призраков и жителей мира инь, что теперь даже она забыла все обычаи и их значения.
– А теперь правительство разрешило призраков?
– Нет, просто больше не штрафуют за то, что призракам позволили вернуться. Но это правильный обычай. Семь и пять слоев, сверху всегда на два больше, чем снизу. Большая Ма считает, что семь связано с семью днями недели, по одному слою на каждый день. В старину люди должны были оплакивать родственников семь недель, семь раз по семь, сорок девять дней. Но сейчас мы, такие же непочтительные, как и иностранцы, обходимся несколькими днями.
– Но почему только пять слоев на нижней половине тела?
Ду Лили улыбается:
– Это означает, что два дня Большая Ма должна бродить в подземном мире с голым задом.
Они с Гуань смеются так сильно, что другие люди в зале оборачиваются и смотрят.
– Хватит! – кричит Гуань, пытаясь подавить смех. – Большая Ма ругает нас. Говорит, что еще не так давно умерла, чтобы мы могли шутить. – Она снова обретает самообладание и продолжает: – Большая Ма не уверена, но думает, что пять – это все обычные вещи, которые связывают смертных с нашим миром, – пять цветов, пять вкусов, пять чувств, пять элементов, пять эмоций… – Тут Гуань останавливается. – Большая Ма, но ведь эмоций семь, а не пять. – Она пересчитывает, загибая пальцы, начиная с большого: – Радость, гнев, страх, любовь, ненависть, желание… А еще одно какое… Ах да, да! Печаль! Нет, Большая Ма, я не забыла. Как я могла забыть? Конечно, я печалюсь сейчас, что ты покидаешь наш мир. Как ты можешь такое говорить? Прошлой ночью я плакала, и не только для того, чтобы произвести впечатление. Ты же видела меня. Моя печаль была настоящей, а не фальшивой. Почему ты всегда думаешь обо мне хуже, чем я есть?!
– Ай-я! – Ду Лили льет слезы над телом Большой Ма. – Не ссорьтесь теперь, когда ты уже умерла. – Она подмигивает мне.
– Нет, я не забыла, – говорит Гуань, обращаясь к телу Большой Ма. – Петух! Танцующий петух, а не курица и не утка!
– Что она такое говорит? – спрашиваю я.
– Она хочет, чтобы к крышке гроба привязали петуха.
– Зачем?
– Либби-а хочет знать зачем. – Гуань слушает минуту, а потом объясняет: – Большая Ма точно не помнит, но думает, что ее тонкое тело должно вселиться в петуха и улететь прочь.
– И ты в это веришь?
Гуань хмыкает:
– Ну конечно нет! Даже сама Большая Ма не верит. Это просто суеверие.
– Если она в это не верит, зачем так делать?
– Тс-с! Ради традиций! Кроме того, нужно чем-то детей пугать. Американцы делают то же самое.
– Нет, мы не делаем.
Гуань бросает на меня высокомерный взгляд старшей сестры.
– Ты позабыла? Когда я впервые приехала в Соединенные Штаты, ты мне наплела с три короба, типа кролики раз в год откладывают яйца, а покойники выходят из пещер, чтобы найти их.
– Я такого не говорила!
– Говорила, и еще ты сказала, что, если я не буду тебя слушаться, Санта-Клаус спустится по дымоходу, сунет меня в мешок, а потом утащит в очень холодное место, холоднее, чем в морозилке.
– Я никогда ничего такого не говорила! – протестую я, но смутно припоминаю рождественскую шутку, которую однажды сыграла с Гуань. – Может быть, ты просто неправильно меня поняла?
Гуань выпячивает нижнюю губу:
– Эй, я, вообще-то, твоя старшая сестра. А ты думаешь, что я могу тебя не понять?! Ладно, неважно. Большая Ма говорит, хватит болтовни. Пора фотографироваться.
Я пытаюсь отвлечься, измеряя освещенность в помещении. Определенно нужен будет штатив. Если не считать пламени нескольких свечей возле столика с подношениями, весь доступный свет проникает через грязные окна. Ни тебе потолочных светильников, ни торшеров, ни розеток для стробоскопов. Если воспользоваться вспышкой, то Большая Ма может получиться более некрасивой. Я предпочитаю эффект светотени, сочетание воздушности и затуманенности. Полная секунда при использовании диафрагмы f/8 создаст приятный свет на одной половине лица Большой Ма, а тень смерти – на другой. Я вынимаю штатив и устанавливаю цветной поляроид для тестовой съемки.
– Ладно, Большая Ма, – говорю я. – Не двигаемся!
Я совсем сбрендила? Я обращаюсь к Большой Ма так, словно тоже уверовала, что она меня слышит. И зачем вообще вся эта возня ради фото покойницы?! Я не собираюсь использовать снимок для статьи. Но сейчас все очень и очень важно. Каждый снимок должен быть лучше тех, что я делала раньше. Или это еще один из жизненных мифов, которые внушают окружающим успешные люди, чтобы все остальные чувствовали себя вечными неудачниками? Прежде чем я успеваю развить эту мысль, вокруг меня собирается с десяток людей, требующих показать готовый снимок. Без сомнения, многие из них видели туристические фотобудки, предлагающие моментальные снимки по грабительским ценам.
– Погодите, – говорю я, пока они напирают.
Я прижимаю снимок к груди, чтобы ускорить проявление. Жители деревни замолкают, решив, что шум помешает процессу. Я смотрю на тестовый снимок. Контраст, на мой вкус, слишком резкий, но я все равно показываю им фото.
– Как живая! – восклицает один человек.
– Отличное качество! – вторит другой. – Посмотрите, как хороша Большая Ма, словно вот-вот проснется и пойдет кормить свиней.
Кто-то шутит:
– Ага, и заворчит: «Почему вокруг моей кровати столпилось столько народу!»
Ко мне подходит Ду Лили.
– Либби-а, а теперь сфотографируй меня. – Она приглаживает жесткие волосы, поддергивает рукав куртки, чтобы не морщился.
Я смотрю в видоискатель. Старуха вытягивается по стойке смирно, словно караульный, развернув ко мне лицо, но взгляд устремлен куда-то вверх. Камера жужжит. Как только достаю из поляроида снимок, она выхватывает его у меня из рук и прижимает к груди, постукивая ногой и безумно улыбаясь.
– В последний раз я видела свою фотографию много лет назад, – с волнением говорит Ду Лили. – В молодости…
Когда я жестом говорю, что можно смотреть, Ду Лили отрывает пленку и подносит снимок к нетерпеливому лицу, прищуривает выпученный глаз и несколько раз мигает.
– Так вот как я выгляжу… – В ее голосе звучит благоговение перед чудом фотографии.
Я польщена.
Ду Лили бережно передает Гуань снимок, как только что вылупившегося цыпленка.
– Очень похожа! – кивает Гуань. – Что я тебе говорила?! Моя младшая сестренка талантливая!
Она передает снимок по кругу, чтоб и другие посмотрели.
– Правдоподобно! – с энтузиазмом говорит один человек.
Остальные подхватывают:
– Исключительно четко!
– Необычайно реалистично!
Снимок возвращают Ду Лили, и та баюкает его в ладонях.
– Значит, я выгляжу плохо, – произносит она слабым голосом. – Я такая старая. Никогда не думала, что я такая старая, такая уродливая. Я действительно страшная и глупая?
Несколько человек смеются, думая, что Ду Лили шутит. Но мы с Гуань видим, что она искренне потрясена. Ее предали, и ранила ее я. Но она ведь недавно видела себя в зеркале? Просто мы видим свои отражения под разными углами, что позволяет подретушировать то, что нам не нравится. Камера – другое видение, это миллион настоящих частиц серебра, отпечатанных на черном фоне, а не былые воспоминания человека о самом себе.
Ду Лили сгорбившись уходит, а мне хочется как-то ее утешить, сказать, что я плохой фотограф, что у нее есть замечательные качества, которые камера никогда не уловит. Я хочу пойти за ней, но Гуань хватает меня за руку и качает головой.
– Позже я поговорю с ней, – говорит сестра, и прежде чем она успевает что-то добавить, меня окружает десяток человек, и все они умоляют, чтобы я и их сфотографировала.
– Сначала я!
– А меня с внуком!
– Ай-я! – ругается Гуань. – Моя сестра не собирается раздавать бесплатные портреты.
Но собравшиеся вокруг меня люди не унимаются:
– Только один снимок!
– И мне, пожалуйста!
Гуань вскидывает руки и строго кричит:
– Тихо! Большая Ма только что сказала мне, что все должны немедленно уйти. – Крики стихают. – Большая Ма говорит, что ей нужно отдохнуть перед путешествием в иной мир. Иначе она может сойти с ума от горя и остаться здесь, в Чанмяне.
Все спокойно воспринимают это заявление и с добродушным ворчанием расходятся. Когда мы остаемся наедине, я улыбаюсь, благодарная Гуань.
– Неужели Большая Ма действительно так сказала?
Гуань искоса поглядывает на меня и заливается смехом. Я присоединяюсь к ней, радуясь ее сообразительности.
Затем сестра произносит:
– На самом деле Большая Ма велела сделать побольше ее фотографий, но другого ракурса. Сказала, что на получившемся снимке выглядит почти такой же старой, как Ду Лили.
– Гадко так говорить! – Я ошеломлена.
– Ты о чем? – не понимает Гуань.
– Сказать, что Ду Лили выглядит старше Большой Ма.
– Но она старше по крайней мере на пять или шесть лет.
– Как ты можешь! Она моложе тебя.
– Почему ты так думаешь? – Гуань наклоняет голову вбок и внимательно смотрит на меня.
– Ду Лили сама мне сказала.
Гуань разговаривает с безжизненным лицом Большой Ма:
– Я знаю, я знаю. Но поскольку Ду Лили упомянула об этом, мы должны сказать правду. – Гуань подходит ко мне. – Либби-а, теперь я должна сказать тебе секрет.
У меня сжимается желудок.
– Почти пятьдесят лет назад Ду Лили удочерила маленькую девочку, которую нашла на дороге во время гражданской войны. Позже эта девочка умерла, и Ду Лили так обезумела от горя, что поверила, что сама стала дочерью. Я помню это, потому что маленькая девочка была моей подругой, и да, если бы она была жива, она была бы на два месяца моложе меня сейчас, но никак не семидесятивосьмилетней женщиной, как сегодня Ду Лили. И теперь, когда я говорю тебе это… – Гуань замолкает и снова начинает спорить с Большой Ма. – Нет, нет, я не могу ей этого сказать, это слишком.