Тут я замечаю Ду Лили, которая присела рядом с колонкой и набирает воду в кастрюлю. Я кружу над ней, фокусируюсь и начинаю снимать. Но, увидев камеру, она вскакивает, позирует и поддергивает зеленую куртку. Не слишком-то спонтанно.
– Вы не должны застывать на месте, – призываю я ее. – Двигайтесь. Не обращайте на меня внимания. Делайте что хотите.
Она кивает, затем идет по двору, чтобы забыть о присутствии камеры, любуется табуреткой, указывает на корзины, висящие на дереве, восхищается топором, покрытым грязью, словно демонстрирует бесценные национальные сокровища.
– Раз, два, три! – считаю я на своем ломаном китайском и делаю несколько снимков, лишь бы ее уважить. – Отлично. Спасибо!
Ду Лили явно озадачена.
– Я что-то не то сделала? – спрашивает она плаксивым голосом.
А! Она ждала вспышки и щелчка затвора, но ничего этого «лейка» не производит. Тогда я решаюсь на маленькую ложь.
– Так я же не снимаю, – поясняю я. – Я просто присматриваю хорошие варианты. Чисто для тренировки.
Она с облегчением улыбается и тащится обратно к свинарнику. Когда Ду Лили открывает ворота, свиньи хрюкают и бегут к ней, задрав морды, вынюхивая еду. Несколько кур осторожно кружат вокруг нее с той же целью.
– Мне нужна толстенькая! – говорит Ду Лили, обдумывая, кого же выбрать.
Я крадусь по двору, как вор, стараясь оставаться незаметной, пока ищу наилучшее сочетание объекта, света, фона и кадра. Солнце садится еще на один градус, и теперь лучи пробиваются через навес из веток, бросая теплый свет на лицо Ду Лили. Мои инстинкты берут верх.
Я чувствую сдвиг, мощь, исходящую от отказа всё и вся контролировать. Сейчас я снимаю на одном дыхании. В отличие от других камер, которые оставляют меня слепой при открытом затворе, эта позволяет увидеть момент, который я снимаю: размытая рука Ду Лили хватает цыпочку, суматоха среди других цыплят, свиньи поворачиваются в унисон, как марширующий оркестр. Тут же Саймон – я делаю несколько снимков, к которым он придумает подписи. Как в старые времена, когда мы привыкли работать в одном ритме друг с другом. Только сейчас он не в своем обычном режиме. Его глаза горят неистовым огнем.
Саймон смотрит на меня и улыбается. Я поворачиваю камеру обратно к Ду Лили. Она идет к колонке с кричащей курочкой в руке, держит ее над белой миской, стоящей на скамейке. Ее левая рука крепко сжимает шею птицы. В другой руке маленький нож. Как, черт возьми, она собирается отрубить этим голову? В видоискатель я вижу, как Ду Лили прижимает лезвие к шее и начинает медленно пилить. Кровь брызжет тонкой струйкой. Мы с птицей обе ошарашены. Она подвешивает курочку так, что ее шея вытянута вниз, и кровь начинает стекать в миску. На заднем плане верещат свиньи. Они кричат, как испуганные люди. Кто-то однажды сказал мне, что у свиней может начаться лихорадка, когда их ведут на бойню, и они достаточно умны, чтобы осознавать свою судьбу. И теперь мне интересно, могут ли они также сочувствовать боли умирающей цыпочки. Это свидетельство разума или души? Несмотря на все открытые сердца и пересадки почек, которые мне доводилось фотографировать, сейчас меня тошнит. Но я продолжаю жать на кнопку.
Я замечаю, что Саймон перестает сочинять подписи. Когда миска наполовину наполняется кровью, Ду Лили отпускает курицу на землю. Несколько мучительных минут мы наблюдаем, как та, пошатываясь, куда-то ковыляет, а потом медленно оседает с ошеломленными остекленевшими глазами. Что ж, если Ду Лили верит, что она Пампушка, то, должно быть, потеряла сострадание к птицам.
Саймон подходит ко мне.
– Это было гребаное варварство, – замечает он. – Я не знаю, как ты могла продолжать фотографировать.
Его замечание меня раздражает.
– Перестань быть таким этноцентричным. Думаешь, в Штатах убивают кур как-то более гуманно? Она сделала так, чтобы мясо не содержало токсинов. Такая традиция, кошерный процесс или что-то в этом роде.
– Да к черту этот твой кашрут! Кошерный процесс, как ты выразилась, – это быстро убить животное, чтоб оно не мучилось. Кровь выпускают из туши уже после этого, а потом выливают.
– А мне лично кажется, что она так сделала из гигиенических целей.
Я поворачиваюсь к Ду Лили и спрашиваю ее по-китайски.
– Бу-бу, – отвечает она и трясет головой со смехом. – Когда набирается достаточно крови, то я обычно сразу же отрубаю голову. Но в этот раз я позволила цыпленочку поплясать. Для вас! – радостно добавляет она. – Для твоих фотографий! Так же красочнее, согласны? – Она приподнимает брови, ожидая моей благодарности.
Я выдавливаю улыбку.
– Ну? – говорит Саймон.
– Хм… Ну, ты прав, это не кошерно. – А потом не выдерживаю, видя это самодовольное выражение на его лице. – Не кошерно в еврейском смысле, – добавляю я. – Это скорее древний китайский ритуал, духовное очищение… для цыпленка.
Я переключаю внимание на видоискатель. Ду Лили сует птицу в кастрюлю с кипятком и голыми руками начинает окунать в воду, как будто стирает свитер. У нее столько мозолей, что они покрывают ладони, как асбестовые перчатки. Сначала кажется, что будто она поглаживает дохлую цыпочку, утешая ее, но с каждым взмахом выпадает горстка перьев, пока птичка не выныривает из кипятка голенькой и розовой. Мы с Саймоном топаем за Ду Лили, пока она несет тушку через двор на кухню. Крыша такая низкая, что нам приходится пригибаться, чтобы не стукнуться о потолок. Гуань вытаскивает из темного угла кипу веток и скармливает печке. На огне стоит сковорода вок, достаточно большая, чтобы зажарить кабана.
Гуань улыбается мне.
– Хорошая фотография? – спрашивает она.
Как я вообще могла усомниться, что она моя сестра?! Это всё истории, говорю я себе. У нее слишком богатое воображение.
Гуань одним движением потрошит цыпочку, затем ловко разрубает на части – голова, ноги, крылья, спинка – и кидает куски в кипящий котел. Туда же она бросает несколько пригоршней зелени, похожей на ботву.
– Свежая, – сообщает она Саймону по-английски. – Все всегда свежее.
– Ты сегодня ходила на рынок?
– Какой рынок? Все на заднем дворе, иди и рви!
Саймон записывает это. Ду Лили приносит миску с куриной кровью. Та застыла до цвета и консистенции клубничного желе. Она нарезает кровь кубиками, затем подмешивает их в тушеное мясо.
Глядя на булькающую красную жижу, я думаю о ведьмах из «Макбета», их лица освещены огнем, а из котла поднимается пар.
– «Лягушиное бедро и совиное перо, ящериц помет и слизь в колдовской котел вались!»[64]
Саймон вскидывает голову.
– Я только что об этом подумал! – Он наклоняется, чтобы понюхать тушеное мясо. – Это отличный материал.
– Не забывай, мы должны съесть этот «отличный материал»!
Огонь гаснет, как и доступный мне свет. Я сую камеру в карман куртки. Боже! Я проголодалась как волк! Если я откажусь от курицы в кровавом бульоне, что мне останется? Нет ветчины и сыра в холодильнике, да и холодильника нет. А если бы я хотела ветчины, то мне пришлось бы сначала зарезать верещащих свиней. Нет времени рассматривать альтернативы. Гуань приседает и, схватив за ручки гигантский вок, рывком его поднимает.
– Кушайте! – заявляет она.
В центре двора Ду Лили развела маленький костерок под железным треножником, на который Гуань ставит вок. Ду Лили раздает нам плошки, палочки для еды и маленькие чашки. По ее примеру мы присаживаемся на корточки вокруг импровизированного обеденного стола.
– Жирно! Кушайте! – говорит Ду Лили, жестом приглашая нас с Саймоном.
Я смотрю в вок, ища что-то похожее на мясо из супермаркета. Но прежде чем я успеваю это сделать, Ду Лили вытаскивает из бульона куриную ножку и шлепает в мою плошку.
Я протестую по-китайски:
– Я сама себе положу!
– Не церемонься! – обрывает меня она. – Ешь, пока не остыло.
Саймон ухмыляется. Я перекладываю куриную ножку в его миску.
– Ешь, ешь, – говорю я с любезной улыбкой и пихаю его бедром.
Саймон угрюмо смотрит на некогда отплясывавшую куриную ножку, неуверенно откусывает и жует с задумчивым выражением лица. Через пару минут он вежливо кивает и говорит Ду Лили:
– М-м-м-м-м! Очень вкусно!
Она сияет так, будто только что выиграла в кулинарном шоу.
– Очень мило с твоей стороны!
– Вкусно! Это я не просто из вежливости!
Я вгрызаюсь в бедрышко, откусываю кусочек, жую, перекатываю на языке. Вкуса крови нет, зато мясо изумительно ароматное, бархатистое! Я съедаю всё, оставляя голую косточку. Пью бульон, вкусный и насыщенный. Я лезу палочками в вок и выуживаю крылышко. Я пережевываю и прихожу к выводу, что китайские дворовые цыплята вкуснее, чем американские на свободном выгуле. Это зависит от того, чем они питаются? Или от крови, добавленной в бульон?
– Сколько пленок ты отщелкала? – спрашивает Саймон.
– Шесть.
– Тогда назовем это «Весенняя цыпочка и шесть пленок».
– Но сейчас, вообще-то, осень.
– Это название дано в честь Ду Лили, которая уже вовсе не так юна, как цыпочка весной, как ты верно подметила! – Саймон дрожит и молит меня, изображая горбуна Квазимодо: – Госпожа, только не бейте!
Я осеняю его крестом:
– Ты прощен, идиот.
Ду Лили показывает нам бутылку бесцветной жидкости.
– Когда закончилась «культурная революция», я купила это вино! – заявляет она. – Но последние двадцать лет у меня не было поводов что-то праздновать. Сегодня вечером у меня их целых три!
Ду Лили наклоняет бутылку к моей чашке, вздыхает протяжно «а-а-а-а-а», как будто опорожняет мочевой пузырь, а не наливает нам вино. Когда чашки наполняются, она произносит тост «Ганьбэй!»[65] и шумно отпивает, затем, постепенно запрокидывая голову, выпивает всё до дна.
– Видишь? – говорит Гуань по-английски. – Надо наклонять чашку назад, назад, назад, пока все не кончится! – Она демонстрирует свою чашку, пыхтя.