Когда я выхожу во двор, Гуань одаривает меня своей фирменной невинной, но многозначительной улыбкой.
– Либби-а, ты почему такая веселая?
Я смотрю на Саймона и отвечаю:
– Дождя нет.
Неважно, приходится ли мне Гуань сестрой по крови или нет, но я рада, что она пригласила меня поехать в Китай. Перед ней на земле – открытый чемодан, набитый разными штуковинами. По словам Гуань, Большая Ма завещала эти подарки Ду Лили, кроме деревянной музыкальной шкатулки, которая пискляво играет «Домик в степи». Я вытаскиваю камеру и начинаю снимать. Гуань достает первый предмет. Мы с Саймоном подаемся вперед, чтобы разглядеть получше. Это ловушка для насекомых.
– В Америке, – объясняет Гуань Ду Лили с серьезным лицом, – это называется «отель для тараканов». – Она тычет в этикетку.
– Ого! – восклицает Ду Лили. – Американцы такие богатые, что у них даже есть игрушечные домики для всяких букашек! – Она цокает языком и качает головой, искривив губы с пролетарским отвращением.
Я перевожу Саймону, что она говорит.
– Ага, и американцы потчуют их вкусной едой. – Гуань смотрит через дверцу внутрь. – Еда такая чудесная, что тараканы не хотят выходить. Остаются навеки!
Ду Лили шлепает Гуань по руке и изображает, что сердится.
– Вот ты негодница! Думаешь, я не знаю, что это такое? – А потом взволнованно говорит, обращаясь ко мне: – У китайцев тоже такие есть. Мы строим их из бамбуковых палочек, с таким же отверстием, а внутри ставим сироп. Мы с твоей старшей сестрой вместе такие вырезали. У нас в деревне даже проходили соревнования, кто поймает больше всяких вредителей: мух, крыс и тараканов. Твоей сестре частенько доставались призы за количество пойманных тараканов. А теперь она пытается меня одурачить.
Гуань разворачивает другие сокровища, многие из них явно куплены в магазине спорттоваров. Например, гигантский рюкзак.
– Достаточно прочный, чтобы носить кирпичи, с множеством кармашков по бокам и внизу. Расстегни их. Васа! Что это тут у нас?
Она вытаскивает переносной очиститель воды, крошечную туристическую горелку, небольшую аптечку, надувную подушку, многоразовые мешки, термоодеяло и – «Надо же! Невероятно!» – водонепроницаемый спичечный коробок, фонарик и швейцарский армейский нож, в котором, помимо прочего, есть зубочистка («очень практичный»). Как агент по распространению продукции «Эйвон», Гуань объясняет, как пользоваться каждым предметом.
Саймон изучает кучу этой дребедени.
– Поразительно! Как ты до этого додумалась? – удивляется он.
– В газете прочитала! – отвечает Гуань. – Там напечатали статью про землетрясение. После сильных толчков потребуется все это, чтобы выжить. В Чанмяне даже землетрясение ждать не нужно. Уже нет ни электричества, ни воды, ни отопления.
Гуань достает из чемодана пластиковую коробку – в таких обычно хранят всякую мелочовку под кроватью – и извлекает оттуда садовые перчатки, гелевые стельки, теплые рейтузы, полотенца, футболки. Ду Лили охает и ахает, что Большая Ма не дожила до того момента, чтобы насладиться всей этой роскошью. Я делаю фотографию Ду Лили в окружении наследства. На ней солнечные очки, бейсболка с надписью «Чемпионы», выполненной стразами.
Позавтракав рисовой кашей и маринованными овощами, Гуань вытаскивает стопку фотографий, на которых запечатлены тридцать два года американской жизни. Она и Ду Лили сидят на скамейке и внимательно изучают их.
– Это Либби-а, ей всего шесть лет, – поясняет Гуань. – Милая, да? Видишь, какой на ней свитер? Я сама связала перед отъездом из Китая.
– А кто эти иностранки? – тычет пальцем Ду Лили.
– Ее одноклассницы.
– За что они наказаны?
– Наказаны? Они не наказаны.
– Тогда почему они носят бумажные колпаки?
– Ха-ха-ха! Да-да, такие колпаки надевали на контрреволюционеров, когда их наказывали! В Америке иностранцы надевают такие, чтобы отпраздновать дни рождения или Новый год. Это вечеринка в честь дня рождения Либби-а. Это американский обычай. Одноклассники дарят подарки, ничего полезного, но все красивое. Мама печет сладкий торт и втыкает горящие свечи сверху. Ребенок загадывает желание про себя, и если сможет задуть свечи все сразу, то желание сбудется. Потом дети едят торт, пьют сладкую газировку, едят конфеты, и вообще на столе только сладости, пока у них язык не прилипает к нёбу и они уже не могут больше глотать.
Губы Ду Лили округляются от изумления.
– Надо же! – Она снова цокает языком. – Праздник на каждый день рождения? Заклинание, чтобы сбылось желание? Зачем американцам столько всего желать, если у них уже столько всего есть. Мне вот даже праздников никаких не надо. Одного желания раз в двадцать лет достаточно…
Саймон отводит меня в сторонку и предлагает:
– Прогуляемся?
– Куда?
Он выводит меня со двора, потом указывает на туннель между горами, через который можно попасть в соседнюю долину.
Я грожу ему пальцем, как воспитательница в детском саду:
– Саймон, ты ведь не думаешь про пещеру?!
Он смотрит на меня с притворной обидой.
– Я? Конечно, нет. Я просто подумал, что было бы неплохо прогуляться. Нам есть о чем поговорить.
– Да? О чем, например?
– Сама знаешь.
Он берет меня за руку, и я кричу через стену:
– Гуань! Мы с Саймоном пойдем погулять!
– Куда?! – кричит она в ответ.
– Да так, по округе.
– Когда вернетесь?
– Ну, как получится.
– Откуда я узнаю, когда волноваться?!
– А ты не волнуйся! – Тут я сама уже сомневаюсь, куда мы собрались, поэтому добавляю: – Если мы не вернемся через два часа, вызывайте полицию.
Я слышу, как Гуань радостно гундосит, обращаясь к Ду Лили по-китайски:
– Говорит, если потеряются, нам звонить в полицию. Как звонить? У нас нет телефона…
Мы молча идем, держась за руки. Я думаю, что сказать. Уверена, Саймон делает то же самое.
Я не хочу просто склеивать разбившееся, я хочу взять на себя обязательство стать ближе, причем духовно, а не только физически. Мы с нашими мыслями, которые только предстоит высказать, вместе направляемся к каменной гряде, отделяющей Чанмянь от соседней долины.
Мы бредем по узеньким улочкам, которые соединяют между собой дворы, извиняемся перед местными жителями, которые таращатся на нас с нескрываемым любопытством, а потом бросаются к воротам, предлагая купить монеты, тусклые зеленые кругляшки, которым, по их заверениям, по меньшей мере пятьсот лет. Я делаю пару снимков и представляю подходящий заголовок: «Чанмяньцы пялятся на незваных гостей».
Мы заглядываем в открытые ворота и видим во дворах кашляющих стариков, которые докуривают сигареты, молодых женщин с младенцами, чьи пухлые щечки порозовели от холода… Мы проходим мимо старухи с огромной связкой хвороста на плечах. Мы улыбаемся детям, у некоторых из них заячья губа, у других косолапость, скорее всего, это следствие близкородственных браков.
Мы с Саймоном глядим на это, как два пришельца из другого мира. Но мы смотрим разными глазами, поскольку я зажмуриваюсь от этих сложностей, от той жизни, которую вела когда-то и Гуань. А Саймон замечает:
– Знаешь, им повезло…
– Что ты имеешь в виду?
– У них тут маленькое сообщество, семейные истории, которые связывают поколения, а самое главное – жизненные ценности. Нужен дом – попроси друзей слепить несколько кирпичей, и никаких проблем с получением кредита… Рождение и смерть, любовь и дети, еда и сон, дом с видом на горы – что еще нужно для счастья?
– Центральное отопление.
– Я серьезно, Оливия. Это… настоящая жизнь.
– Ты сентиментален! Это не жизнь, а выживание.
– А я все равно считаю, что им повезло.
– Даже если они так не считают?
Он молчит, а потом выпячивает нижнюю губу, как бульдог:
– Да.
Его надменный тон так и взывает к спору. Но тут я спохватываюсь: «Что со мной такое? Почему я все довожу до битвы добра и зла? Местным наше мнение до лампочки». «Не горячись», – говорю я себе.
– Думаю, я понимаю твою точку зрения, – киваю я.
Саймон улыбается, и тлеющие угли моего раздражения снова разгораются.
Тропинка ведет вверх по холму. Обходя вершину, мы замечаем двух маленьких девочек и мальчика лет пяти-шести, играющих в грязи. Примерно в десяти ярдах за ними высится каменная стена, которая закрывает нам обзор. Дети настороженно вскидывают головы, их лица и одежда покрыты грязью.
– Нихао! – восклицает Саймон с американским акцентом.
Это одна из известных ему китайских фраз, которая означает «здравствуй!».
Прежде чем дети замечают, я достаю «лейку» и делаю пять снимков. Дети хохочут, а затем возвращаются к игре. Мальчик достраивает глиняную крепость, оставляя отпечатки пальцев на стенах и воротах. Одна из девочек срывает травинки, а вторая осторожно устилает ими крышу миниатюрной хижины, возле которой ползают несколько коричневых кузнечиков, – пленников, которых заперли в этом тщательно продуманном архитектурном комплексе.
– Умнички, да? – говорю я. – Сделали игрушки из ничего.
– Умнички и грязнули, – отвечает Саймон. – Да шучу я. Они милашки. – Он показывает на девчушку помладше. – Вот эта вылитая ты в шесть лет на том снимке с дня рождения.
Когда мы направляемся в сторону туннеля, ребятишки вскакивают с мест.
– Эй, куда это вы собрались? – кричит тоненьким голосом мальчик.
– Посмотреть, что там. – Я показываю на туннель. – Хотите с нами?
Они бегут впереди, но перед самым туннелем притормаживают, оборачиваются и смотрят на нас.
– Ну же, – говорю я им. – Вы идите первыми.
Они застывают на месте и торжественно качают головами.
– Тогда пойдем вместе. – Я протягиваю руку младшей девочке.
Она пятится назад и прячется за спину мальчика, который заявляет:
– Мы не можем.
Девочка постарше добавляет:
– Мы боимся.
Они сбиваются в кучку, а их огромные глаза устремлены в сторону туннеля.
После того как я перевожу их слова для Саймона, тот заявляет: