– М-м… Да… Как-то я не подумал.
Я зажмуриваюсь и пытаюсь восстановить дыхание. Придется спросить его и принять любой ответ. Да я и сама не святая. Я спала с тем противным директором по маркетингу Риком, но мы только пообжимались, а презервативы, лежавшие на тумбочке, так и не пригодились, поскольку его «боец», как мой визави окрестил свой вялый пенис, объявил забастовку, чего с ним, по словам хозяина, никогда не случалось. И конечно же, я чувствовала себя сексуально униженной, особенно после того, как изображала возбуждение со всеми ахами-охами.
Рот Саймона замирает возле моего уха. Его дыхание напоминает звуки бурлящего моря в раковине, воспоминание, навеки запертое в ловушке.
– Саймон… насчет презерватива… Ты хочешь сказать, что спал с кем-то другим?
Его дыхание останавливается, он отворачивает голову от моего уха.
– Ну… я не помню… – Он сжимает меня в объятиях. – В любом случае они уже в прошлом. Есть только ты. – Саймон гладит меня по волосам.
– Они? Сколько их было.
– Э-э-э… я не знаю.
– Десять? Двенадцать?
Он смеется:
– Дай мне передышку.
– Три? Четыре?
Он замирает. Я тоже замираю. Он резко выдыхает, а потом слегка меняет позу.
– Ну… что-то типа…
– Так сколько? Три или четыре?
– Оливия, давай не будем говорить про это. Ты только расстроишься.
Я отстраняюсь.
– Я уже расстроилась. Ты спал с четырьмя другими тетками и даже не озаботился тем, чтобы с утра воспользоваться презервативом!
Я отхожу к стене напротив и сверлю его взглядом.
– Их было три. – Саймон потупился. – И я был осторожен. Я не мог ничем заразиться, поскольку каждый раз использовал презерватив.
– Каждый раз?! Наверное, израсходовал ящик презиков! Как мило с твоей стороны так позаботиться обо мне!
– Хватит, Оливия!
– Кто они? Я их знаю? Говори!
А потом я вспоминаю об одной тетке, которую презираю. Это Верона, арт-директор-фрилансер, которую мы привлекали в прошлом году для одного проекта. Все в ней было фальшивкой: имя, ресницы, ногти, грудь. Однажды я заметила Саймону, что ее сиськи слишком симметричны, чтобы быть настоящими.
Саймон засмеялся и сказал:
«Ну, сплющиваются они как настоящие!»
Когда я поинтересовалась, откуда он это знает, он ответил, что всякий раз, чтобы посмотреть макеты, она наклоняется и прижимается грудью к его спине. Я тогда спросила, почему он ничего не скажет ей, а Саймон ответил, что так только привлечет внимание к самому факту флирта, лучше просто проигнорировать, и в любом случае он с этим ничего поделать не сможет.
– Одна из них Верона? – Я скрестила руки перед грудью, пытаясь сдержать дрожь.
Он слегка приоткрыл рот, потом закрыл.
– Ты это сделал, да? Трахнул эту суку?
– Это не мои слова, а твои.
Я взбеленилась:
– Так скажи мне, это правда или нет? Упругие у нее сиськи?
– Хватит, Оливия. Почему, ради всего святого, это для тебя так важно?! Это же яйца выеденного не стоит.
– Еще как стоит! Это значит, что ты не намеревался ко мне вернуться. И я не могу тебе доверять! И никогда не могла!
Я в ярости, я тону, и мне нужно утянуть Саймона с собой на дно.
– Я никогда не была важна для тебя! Я только обманывала себя, думая, что это так. А ты, кстати, помнишь, что сказала Эльза? Типа ты должен был забыть ее, жить дальше. И знаешь что? Гуань все это выдумала. Она солгала! Это я ее попросила!
– Оливия, – хохотнул Саймон, – ты ведешь себя как полоумная. Ты что, правда думаешь, что я поверил в этот ваш спиритический сеанс? Я думал, мы разыгрываем Гуань.
Я зарыдала.
– Ага, обхохочешься! Только это не шутка, Саймон, она была там! Клянусь! Я ее видела! И знаешь, что она сказала?! Забыть ее? Да хрен там был! Она умоляла тебя бросить меня, ждать ее…
Саймон с силой хлопает себя ладонью по лбу.
– Никак не успокоишься?
– Успокоиться?! Это ты никак не успокоишься и не можешь забыть Эльзу.
Саймон сощуривается:
– Хочешь знать, в чем в действительности проблема?! Ты списываешь на Эльзу всю свою неуверенность. В твоей жизни она стала куда более важной, чем когда-либо была в моей. Ты даже никогда не знала ее, но проецируешь на нее все сомнения в себе…
Я зажимаю руками уши. Пока Саймон вываливает на меня свой псевдоаналитический вздор, я ломаю голову над другим оружием, последней, смертельной пулей в сердце. И тут я вспоминаю, как тайком читала некоторые письма Эльзы Саймону, их ласковые обращения, юношеские обещания.
Я поворачиваюсь к нему.
– Думаешь, я сумасшедшая? Ну, может быть, так и есть, потому что я вижу ее прямо сейчас! Привет, Эльза! Она стоит прямо перед тобой.
Лицо Саймона каменеет.
– Ты должен был подождать, мы должны были сажать эти деревья вместе, по одному каждый год.
Саймон пытается прикрыть мне рот рукой. Я вырываюсь.
– Она тут! Она в твоей голове! В твоем сердце! Она всегда там и прямо сейчас в этом чертовом туннеле вместе с этими гребаными предзнаменованиями, говорит, что мы обречены, Саймон. Слышишь, обречены!
У Саймона такое потрясенное выражение лица, которого я никогда раньше не видела. Меня это пугает. Он весь дрожит. По его щекам текут какие-то капли – дождь или слезы? Я поворачиваюсь и выбегаю из туннеля под дождь. Я мчусь через долину, задыхаясь, мое сердце готово разорваться.
К тому времени, как я добираюсь до дома Большой Ма, дождь прекращается. Я бреду через двор, и Гуань бросает на меня свой фирменный понимающий взгляд.
– Либби-а, Либби-а, – причитает она. – Почему ты плачешь?
11Долина статуй
Саймон все еще не вернулся. Я смотрю на часы. Уже прошел целый час. Я решила, что он просто сам себя раззадоривает. Ну и отлично, пусть отморозит задницу!
Уже почти полдень. Я достаю книжку в мягкой обложке и забираюсь в кровать. Поездка накрывается медным тазом. Саймону придется уехать. Так будет лучше всего. В конце концов, он ни бум-бум по-китайски, да и вообще мы в деревне у Гуань, а она моя сестра. Что же касается журнальной статьи, то я начну вести записи, а дома найду кого-то, кто на их основе напишет статью.
Гуань зовет меня обедать. Я собираю все свое мужество в кулак, чтобы противостоять китайской инквизиции, ведь она непременно спросит меня, где Саймон и почему мы так много ссоримся.
Гуань в центральной комнате. Она водружает на стол булькающую кастрюлю.
– Видишь? Тофу, древесные грибы и маринованная зелень! Хочешь сфотографировать?
Мне не хочется ни есть, ни фотографировать. Ду Лили приносит в комнату горшок с рисом и три плошки. Мы приступаем к еде. Вернее, это они приступают, с энтузиазмом, но не забывая о критике.
– Сначала все было несоленое, – жалуется Гуань. – А теперь пересоленное.
Это своего рода завуалированное сообщение о нас с Саймоном? Через несколько минут она говорит мне:
– Сегодня рано утром много солнца, а теперь, смотри, снова дождь.
Она проводит скрытую аналогию с моей ссорой с Саймоном? До конца обеда они с Ду Лили даже не упоминают его имени, а вместо этого оживленно болтают о людях в деревне, тридцатилетних браках и болезнях, неожиданных трагедиях и хеппи-эндах, которые мне совершенно неинтересны. Я прислушиваюсь, не скрипнут ли ворота, когда вернется Саймон. Но раздается лишь бессмысленный стук дождя.
После обеда Гуань сообщает, что они с Ду Лили сходят навестить Большую Ма. Не хочу ли я присоединиться? Я представляю, как Саймон возвращается, ищет меня, тревожится, может быть, даже злится. Хрена с два, не будет он волноваться, это я тут волнуюсь.
– Думаю, что останусь дома, – говорю я Гуань.
Мне нужно разобраться с камерой и занести кое-какие заметки, которые я успела сделать.
– Ладно. Приходи, как закончишь, повидайся с Большой Ма. Последний шанс. Завтра устроим похороны.
Оставшись наконец в одиночестве, я осматриваю катушки пленки, проверяю, не проникла ли внутрь влага. Чертова погода! Так влажно и холодно, что даже под четырьмя слоями одежды кожа у меня липкая, а пальцы практически потеряли чувствительность. Почему я из гордости не взяла теплую одежду?
Перед отъездом в Китай мы с Саймоном обсуждали, что нужно взять с собой. Я собрала здоровый чемодан, спортивную сумку и сумку с фотоаппаратом. Саймон сказал, что у него две сумки в ручную кладь, а потом поддразнил меня:
«Кстати, не рассчитывай, что я буду таскать твой лишний хлам».
Я буркнула:
«А кто тебя об этом просит?»
Он снова пошутил:
«Ты никогда не просишь, ты ожидаешь».
После этой колкости я решила, что не позволю Саймону помочь, даже если он будет настаивать.
Подобно первопроходцу, у которого сдохли волы, запряженные в упряжку, а впереди простирается пустыня, которую нужно пересечь, я долго и внимательно изучала свой багаж. Меня переполняла решимость сократить количество вещей до минимума: чемоданчик на колесиках и сумка для фотоаппарата. В итоге я отказалась от всего, кроме самого необходимого. В расход – плеер и компакт-диски; увлажняющая сыворотка; тоник для кожи и омолаживающий крем; фен и кондиционер; две пары колготок и кофта в тон; половина запаса нижнего белья и носков; пара романов, которые я последние десять лет намеревалась прочесть; пакет чернослива; два из трех рулонов туалетной бумаги; пара ботинок на флисовой подкладке и самое печальное – сиреневый пуховик.
Решая, что поместить в отведенное пространство, я сделала ставку на тропическую погоду, надеялась, что время от времени мы будем выбираться в пекинскую оперу, и даже не сомневалась, что будет электричество.
Итак, среди вещей, которые я упаковала и теперь возмущаюсь, увидев в своем малюсеньком чемоданчике, затесались две шелковые майки, пара парусиновых шорт, отпариватель для одежды, пара сандалий, купальник и неоново-розовый шелковый блейзер. Единственная опера, на которую я надену это, – мыльная опера, разыгрывавшаяся в нашем маленьком дворике. По крайней мере, у меня есть водонепроницаемое убежище. Маленькое утешение, глобальное сожаление. Я тоскую по пуховику, как человек, дрейфующий в море, мечтает о пресной воде. Что бы я не отдала, чтобы согреться! Черт бы побрал эту погоду! Черт бы побрал Саймона за то, что ему тепло и уютно в его пуховике…