– Я в порядке. – Я вытягиваю ногу. – Видишь. Кости целы.
Мы продолжаем подъем. Каждые несколько секунд Гуань оглядывается на меня. Вскоре я нахожу пещеру. Я всматриваюсь, ищу признаки былой жизни, доисторической или недавно ушедшей.
– Скажи, Гуань, что стало с Ибанем и чанмяньцами?
– Я уже была мертва, – отвечает она по-китайски, – так что точно не знаю. Все, что мне известно, я знаю из сплетен, которые слышала уже в этой жизни. Кто ж знает, где правда? Жители из соседних деревень всегда сдабривали рассказ красочными подробностями, преувеличивая всё, что знали, и спуская эти небылицы вниз по склону, как вода стекает с крыши. В конце концов слухи превратились в историю о призраках, и по всей провинции распространилось мнение, что на Чанмяне лежит проклятие.
– И что это за история?
– Погоди, дай я дух переведу. – Она садится на плоский камень, пыхтя. – Якобы пришли маньчжурские солдаты и услышали, как чанмяньцы плачут в пещерах. Они приказали выйти, но никто не послушался. А ты бы вышла? Тогда маньчжуры собрали сухие ветки и кусты и разложили у входа в пещеры. Когда разгорелся огонь, из пещер вырвались крики, потом раздался громкий стон, а затем пещеры изрыгнули целое море черных летучих мышей. Небо заполонили летающие твари в таком диком количестве, будто над ущельем раскрыли темный зонт. Вся долина вспыхнула пламенем, потому что летучие мыши крыльями раздули огонь. Все было обнесено горящей стеной. Пара-тройка солдат ускакала на лошадях, а остальные не сумели спастись. Неделю спустя, когда в Чанмянь прибыл еще один отряд, маньчжуры не нашли ни живых, ни мертвых. Деревня была пуста, как и дом Торговца-призрака, никаких трупов. А в ущелье, куда ушли солдаты, не нашли ничего, кроме пепла и сотен каменных могильных плит…
Гуань встает.
– Пошли!
С этими словами она пускается в путь, а я тороплюсь за ней.
– Все местные погибли?
– Может, погибли, а может, и нет. Через месяц один путешественник ехал из Цзиньтяня через Чанмянь, и в деревне кипела жизнь. Собаки валялись в канаве, люди спорили, дети ковыляли, держась за материнские юбки, как будто жизнь там так и текла изо дня в день без перерыва. «Эй, – обратился путешественник к старосте деревни, – что случилось, когда солдаты вошли в Чанмянь?» Старик сморщился и переспросил: «Солдаты? Я не помню, чтобы сюда приходили солдаты». Тогда путешественник сказал: «А что вон с тем домом? Он весь почернел от огня!» Жители деревни пояснили: «Ах, это! В прошлом месяце Торговец-призрак вернулся и закатил пир. Один из цыплят-призраков, жарившихся на печи, взлетел на крышу и поджег карниз». Когда путешественник вернулся в Цзиньтянь, то вся округа твердила, что Чанмянь – это деревня призраков. Почему ты смеешься?
– Я думаю, Чанмянь – деревня лжецов. Они специально убедили всех, что они призраки. Меньше хлопот, чем прятаться в пещере всякий раз, как начнется война.
Гуань всплескивает руками.
– Ты умница! Ты права! Большая Ма как-то рассказывала мне, что один чужак спросил парня из нашей деревни, не призрак ли он. Парень нахмурился, махнул на груду камней и спросил: «Скажи мне, как призрак мог вырастить такой прекрасный урожай риса». Тот чужак понял, что его дурят. Настоящий призрак не стал бы хвастаться рисом, скорее уж наплел бы с три короба про персики. Как тебе? – Гуань ждет, когда я признаю, что в этом есть зерно истины.
– Да, резонно, – вру я в лучших чанмяньских традициях.
Она продолжает:
– Думаю, через некоторое время деревенским надоело, что все их считают призраками. Никто не хотел вести дела в Чанмяне. Никто не хотел, чтобы их дочери выходили замуж за чанмяньцев, а сыновья брали в жены наших девушек. Потому они начали рассказывать всем, что они никакие не призраки, но зато в пещере живет отшельник, то ли призрак, то ли бессмертный. У него длинные волосы и борода. Я сама-то его никогда не видела, но слышал, что он появляется только на рассвете и в сумерках, когда свет уравновешивается тьмой. Он ходит среди могил, ищет умершую женщину. И ухаживает за всеми, поскольку не знает, где она похоронена.
– Они говорили об… Ибане? – Я задерживаю дыхание.
Гуань кивает.
– Может быть, эта история началась, когда Ибань был еще жив и ждал мисс Баннер. Но когда мне было шесть лет – это случилось почти сразу, как я утонула, – я увидела его иньскими глазами. К тому времени он точно стал призраком. Я была в ущелье, собирала хворост и, пока солнце садилось, услышала спор двух людей. Я брела между могил, а они складывали камни. Я вежливо поинтересовалась, что они тут делают, а лысый сразу вышел из себя: «Глаза разуй, благо их у тебя два! Что мы тут, по-твоему, делаем?» Длинноволосый был повежливее. Он сказал: «Иди сюда, малышка». И протянул мне камень в виде топора со словами: «Между жизнью и смертью есть место, где можно балансировать на грани невозможного. Вот его мы и ищем!» Он аккуратно положил камень поверх других, но вся пирамида обрушилась прямо лысому на ногу, и он выругался: «Ты мне чуть ногу не оттяпал! Не торопись! Нужно искать не руками, а всем телом и разумом!»
– Это был Лао Лу?
Гуань широко улыбается:
– Мертв уже сотню с лишним лет, а все ругается. Я обнаружила, что Лао Лу и Ибань застряли, не могут перейти в следующий мир, потому что слишком много жалеют о будущем.
– Как можно жалеть о будущем? Ерунда какая-то!
– А почему нет? Ты знаешь, что если ты сделаешь то и то, то получится вот такой результат, и тогда ты будешь чувствовать вот так, и поэтому не стоит делать. В итоге ты застряла. Как Лао Лу. Он очень жалел, что из-за него пастор поверил, что убил Капюшона и солдат. Чтобы преподать самому себе урок, он решил в следующей жизни стать женой пастора. Но всякий раз, когда он думал про будущее и про то, что ему придется слушать по сто раз на дню «аминь», начинал сквернословить. А как он может стать женой пастора с таким склочным характером? Вот он и застрял.
– А Ибань?
– Он не смог найти мисс Баннер, решил, что она погибла, и опечалился. А потом засомневался, уж не сбежала ли она с Капюшоном, и опечалился еще сильнее. Когда Ибань умер, то полетел на небеса за мисс Баннер, но ее там не было, и он решил, что она в аду с Капюшоном.
– То есть он так и не понял, что она отправилась в мир инь?
– Видишь, что бывает, когда застрянешь? Разве хорошие мысли приходят на ум? Нет, только плохие! Целая куча!
– Он так и застрял?
– Ой, нет-нет! Я ему рассказала про тебя!
– Рассказала что?
– Ну, где ты была. Где ты родишься. И теперь он ждет тебя снова. Где-то тут.
– Саймон?
Гуань расплывается в широкой улыбке и машет в сторону большого камня, за которым виднеется узкий лаз.
– Это пещера с озером?
– Она самая.
Я просовываю голову и кричу:
– Саймон! Саймон! Ты тут? С тобой все в порядке?
Гуань хватает меня за плечи и тихо говорит на английском:
– Я пойду и приведу его. Где фонарик?
Я выуживаю его из рюкзака и нажимаю на кнопку.
– Черт, должно быть, его оставили включенным на всю ночь. Батарейка сдохла.
Гуань берет фонарик, и он сразу становится ярче.
– Видишь? Не сдохла!
Она пролезает в пещеру, а я следую за ней.
– Нет-нет, Либби-а! Оставайся снаружи.
– Почему?
– На всякий случай.
– На всякий случай?
– На всякий случай! Не спорь. – Она сжимает мою руку так сильно, что это причиняет боль. – Обещаешь, а?
– Хорошо. Обещаю.
Она улыбается. В следующий момент ее лицо искажается от боли и слезы текут по круглым щекам.
– Гуань? Что с тобой?
Она снова сжимает мою руку и лопочет по-английски:
– О, Либби-а, я так рада, что наконец-то могу отплатить тебе. Теперь ты знаешь весь мой секрет. Моя душа спокойна.
Она стискивает меня в объятиях. Я взволнована. Мне всегда неловко в момент душевных излияний Гуань.
– Отплатить мне – за что? Да ладно, Гуань, ты мне ничего не должна!
– Да-да! Ты моя верная подруга. – Она всхлипывает. – Из-за меня ты отправилась в мир инь, потому что я сказала тебе: «Конечно-конечно, Ибань последует за тобой туда». Но нет, он полетел на небеса, а тебя там нет… видишь, из-за меня вы потеряли друг друга. Вот почему я так счастлива, когда впервые встретила Саймона. Тогда я поняла… ах, наконец!
Я пячусь назад. В голове гудит.
– Гуань, в тот вечер, когда я привела к тебе Саймона, помнишь, ты разговаривала с его подругой Эльзой?
– Эльза?! А! Да-да! Элси! Милая девушка. Польская еврейка.
– Ты тогда сказала, что Саймон должен ее забыть. Ты это придумала? Она что-то другое сказала?
Гуань хмурится.
– Забыть? Она так сказала.
– С твоих слов.
– А! Я вспомнила! Она сказала «простить», а я решила, что это «проститься», ну, то есть забыть. Она хотела, чтобы Саймон ее простил. Она что-то такое натворила, из-за чего он чувствовал себя виноватым, считал, что она умерла по его вине. А она сказала, мол, моя ошибка, без проблем, не стоит беспокоиться. Что-то такое…
– То есть она не говорила ему подождать ее? Не говорила, что вернется?
– С чего ты взяла?
– Потому что я ее видела! Теми самыми тайными чувствами, о которых ты всегда говоришь. Она умоляла Саймона увидеть ее, понять, что она чувствует.
Гуань поцокала языком и положила мне руку на плечо.
– Либби-а, это не тайное чувство. Это твое сомнение. Твое беспокойство. Чушь! Ты увидела, как твоя собственная призрачная сущность молит Саймона: услышь меня, разгляди меня, полюби меня… Элси ничего такого не говорила. Две жизни назад ты была ее дочерью. С чего ей желать тебе несчастья? Нет! Она тебе помогает…
Я ошарашенно слушаю. Эльза была моей матерью? Правда это или нет, но я чувствую облегчение, кружится голова, сброшен ненужный груз обиды, а вместе с ним и куча мусора страхов и сомнений.
– Все это время ты думала, что она гоняется за тобой? М-м-м. Ты сама гонишься за собой! Саймон тоже знает это. – Она целует меня в щеку. – Сейчас я найду его, пусть он сам скажет.