Артем вышел почти на середину дороги, чтобы шофер не вздумал проехать мимо, и замахал руками. Микроавтобус со скрипом притормозил. Номер маршрута, указанный на табличке под лобовым стеклом, ничего Артему не говорил. Трехзначное число, что-то явно междугороднее. Ну, понятно, трасса Ростов — Баку, по ней кто угодно ездит. Артем отодвинул дверь. Пожилой кавказец за рулем уставился на Аню и Олю, царапая взглядом их загорелые ножки.
— В Чернодольск довезете? — спросил Артем.
— В город не заезжаем, на окраине высадим, — сказал водитель с акцентом.
— Залезайте, — сказал Артем девушкам.
Он протянул водителю деньги. Тот со вздохом бросил измятые рубли под стекло. Рейс был явно убыточный. Микроавтобус был почти пуст, и только в хвосте сидели три хмурые кавказские тетки, похожие фигурами на переспелые груши. Они были в черном, несмотря на жару, и усиленно обмахивались газетами. В проходе стояли баулы, на одном из кресел — завязанная корзина, а рядом оплетенный кувшин с вином.
Артем и барышни сели ближе к двери. Воняло бензином, пятая точка прикипела к сиденью, под днищем «Газели» что-то подозрительно лязгало. До самого города им навстречу не попалось ни единой машины. Артем испытывал растущее беспокойство. Трасса проходила по касательной к городу, и, когда слева замелькали дома, он попросил шофера остановиться. Маршрутка на прощанье обдала их облаком дыма.
— Девочки, я к райкому. Надо с Феликсом еще раз поговорить, — сообщил Артем. Аня и Оля сказали, что составят ему компанию. «Странно, — подумал он, — им что, в воскресенье больше заняться нечем?» Ладно, некогда ломать голову. Странностей и без этого предостаточно…
Они перешли дорогу. Этот район был застроен пятиэтажками, каждая из которых давно годилась под снос. На уродливых балконах сушилось белье, и старые раскидистые деревья, сплетаясь ветками, закрывали окна от солнца. Там были каштаны с резными листьями, и орехи с гладким серым стволом, и морщинистые корявые абрикосы, и еще какие-то виды, не дающие съедобных плодов, а потому не опознанные Артемом.
На обочине у дороги рос невзрачный кустик чертополоха. Впрочем, в этих краях его часто называли верблюжьей колючкой, и Артем до сих пор не знал, какой из двух вариантов правильный. Он приотстал и, сорвав цветок, с наслаждением вдохнул аромат. Сиреневый пушистый бутон с колючим шариком в основании источал неповторимый медовый запах, который пробуждал воспоминания детства. Он как будто нашептывал, что нет уголка прекраснее, чем эта долина среди холмов, и, в то же время, звал куда-то за горизонт. Аня обернулась и, всплеснув руками, томно проворковала:
— Ах, сестрица, взгляните, это так романтично!
Артем чертыхнулся и бросил в нее цветком. Наглая барышня увернулась и показала ему язык. Они обогнули пятиэтажку и двинулись через двор.
На скамейке у подъезда сидел пацан лет семи, хлюпал носом и размазывал слезы. Артем и девушки переглянулись и подошли поближе.
— Ты чего ревешь, маленький? — спросила Аня, присев перед ним на корточки.
— Я не маленький, — набычился паренек.
— Ну вот, не маленький, а ревешь. Кто тебя обидел?
Хлопчика звали Стасик, и из его рассказа стало понятно, что вечером папа и дядя Саша допоздна сидели на кухне и пили водку, и ругались, потому что с первого июня снова поднимут цены, а еще, по слухам, собираются ввести талоны на мясо. А чего их вводить, если в магазинах все равно шаром покати. Может, конечно, вместе с талонами что-нибудь и появится, но как-то очень сомнительно. А потом разговор перешел на то, что в городе пропадают люди, а «этим козлам в райкоме насрать» (данный фрагмент Стасик воспроизвел дословно). Подобные разговоры происходили неоднократно, и каждый раз после них папа спал до обеда (если, конечно, не надо было идти на работу), а поднявшись, мрачно пил рассол или пиво — в зависимости от накала предыдущей дискуссии. Но в этот раз он встал ни свет ни заря и сказал, что ночью наконец-то все понял и коммуняки за все ответят. Он говорил как будто бы сам с собой, но Стасику все равно было слышно. А потом папа оделся и хлопнул дверью, приказав сыну безвылазно сидеть дома, но дома одному очень страшно…
Устыдившись собственного признания, Стасик замолчал и насупился.
— А мама твоя где?
— На дежурстве.
— Ничего, ничего, маленький, — сказала Аня. — Все будет хорошо, вот увидишь.
Она округлила пухлые губки и легонько подула ему в лицо. И Артему вдруг показалось, что горячий суховей на секунду сменился прохладным бризом и во двор каким-то чудом залетели брызги прибоя. Ребенок перестал плакать и взглянул на Аню с недоверчивым удивлением. Артем, в свою очередь, посмотрел на ее сестру. Та пожала плечами и заявила:
— Ну а что? Тебе нарзан в бутылке, ему — морской ветерок. Жалко, что ли?
Артем сделал вид, что его устроило объяснение, и они, попрощавшись со Стасиком, пошли дальше. До райкома было минут двадцать пешком. Чем ближе к центру, тем больше было людей на улицах. Причем у Артема создалось впечатление, что многие выползали из дома, повинуясь какому-то внезапному импульсу и не особенно представляя, что следует делать дальше. Толпились у подъездов, размахивая руками, доказывали друг другу что-то на пальцах и посылали оппонентов по матери. Какая-то женщина в домашнем халате сидела на лавке с выражением крайнего обалдения, и ее отпаивали водой.
Срезая путь, они шагали через дворы, пока в паре сотен метров от главной площади не наткнулись в закоулке на знакомую ярко-красную «Истру». «Странно, — подумал Артем, — чего это он здесь встал? У райкома места полно…» И в ту же секунду над кварталом разнесся многоголосый рев. Они переглянулись и прибавили шагу.
Площадь перед райкомом была забита народом.
Последний всплеск эмоций, очевидно, был вызван тем, что из двух автобусов, только что подруливших к зданию, сыпались вооруженные люди в форме внутренних войск. Они оттесняли толпу от входа и строились в две шеренги. Раздался чей-то истошный визг. Когда у крыльца установилось шаткое равновесие, на третьем этаже распахнулось одно из окон, и в проеме показался испуганный мужик с микрофоном. «Концерт по заявкам», — сказал кто-то в задних рядах, и стоящие по соседству заржали.
— Товарищи! — проквакал мужик. — Я второй секретарь райкома Семенов…
— А первый где? — перебил кто-то из толпы.
Оратор в окне смутился.
— Товарищ Харченко, к сожалению, не смог приехать…
В толпе издевательски засмеялись. Второй секретарь растерянно оглянулся и попытался отойти от окна, но через секунду вернулся — причем показалось, что кто-то отвесил ему пинка или, по крайней мере, подтолкнул в спину.
— Граждане! — Партиец снова поднес к губам микрофон. — Убедительно просим вас разойтись и не нагнетать обстановку…
— Не нагнетать? Ты что, охренел, Семенов? — заорали снизу. — Люди из города пропадают, а вы сидите на дачах и водку жрете!
— Товарищи, принимаются все необходимые меры! — залопотал Семенов. — Расследование взято под особый контроль министром внутренних дел. Генеральному секретарю, товарищу Романову, регулярно докладывают о результатах…
— А что людям есть нечего, ему не докладывают?! — завизжала какая-то женщина из передних рядов. — У меня дети третий месяц на одной картошке сидят!
Толпа с новой силой взревела и колыхнулась. «Второй Новочеркасск, — панически подумал Артем. — Эти придурки в райкоме его получат». И, словно прочитав эту мысль, стоящий в нескольких метрах парень завопил во всю глотку:
— Романова на мясо!
Людская масса сдвинулась, и один из бойцов выпустил в воздух автоматную очередь. Повисла гулкая тишина. Артем увидел все как будто в стоп-кадре — растерянные лица людей, напряженные позы солдат у входной двери, черные стволы автоматов, солнечные блики на стеклах и размытое облачко в скучном белесом небе.
А потом какая-то тень на секунду закрыла солнце, и на крышу райкома, расправив крылья, опустился черный лохматый пес. Он обвел горящими глазами толпу и, опершись лапами на карниз, издал протяжный, вынимающий душу вой. Затем он медленно повернулся и, ухватив зубами флагшток, выдернул его с мясом. Пес разжал челюсти, и красное полотнище с древком упало на ступеньки крыльца. Зверь зарычал и неуловимым движением соскользнул с крыши на уровень третьего этажа, где в окне до сих пор торчал мужик с микрофоном. Черная туша погребла секретаря под собой, и из комнаты раздался безумный вопль, сопровождаемый отчетливым хрустом.
И пока бойцы в оцеплении, задрав головы, зачарованно смотрели на этот акробатический номер, кто-то в первых рядах толпы заорал: «Мочи гадов!» Этот крик стал как будто последним граммом, которого не хватало до критической массы, а дальше, как и положено, пошла цепная реакция. За какой-то миг митингующие преодолели несколько метров, которые отделяли их от солдат, и на крыльце началось побоище. Один из бойцов успел надавить на спуск, и пули, едва вылетев из ствола, впивались в живую плоть, но разум людей уже затмила слепая ярость, задние ряды напирали, и через тех, кто упал с металлическим комочком в груди, лезли новые участники штурма. Кто-то поскользнулся в крови и был мгновенно затоптан, у самых дверей на секунду возник затор, как будто страшная мясорубка не сразу провернула человеческий фарш. Но потом дубовые створки хрустнули, словно вместо одушевленной белковой массы по ним ударил стальной таран. Людской поток хлынул в дверной проем, и скифское безумие, о котором говорил летописец, затопило трехэтажный дворец.
Когда из углового окна вырвались оранжевые языки пламени, Артем отвернулся и сделал глубокий вдох, борясь с подступающей тошнотой. И в этот момент он заметил Феликса, который стоял в полусотне метров от них, держа под мышкой какой-то плоский компактный ящик, и тоже смотрел на свое — теперь уже, видимо, бывшее — место работы. Потом Дубов развернулся и исчез в переулке.
— Так, девочки, давайте быстро к машине, — сказал Артем и потянул сестер за собой. К его облегчению, Оля и Аня держались вполне спокойно, не проявляя ни малейших признаков паники. Разве что были слегка растерянны или удивлены столь бурным развитием ситуации. «Ишь ты, — подумал Артем, — молодая гвардия. Олимпийский резерв. Хоть бы взвизгнули разок для приличия…»