В мечтах Санько видел себя на черном горячем скакуне, вооруженным двумя пистолетами и шашкой. Скачет он от поместья к поместью. А за ним отряд бесшабашных рубак на таких же быстроногих горячих скакунах. Вот, словно стог соломы, вспыхнул дом помещика Скирмунта и горит вместе со всей сворой пузатых владельцев. А отряд Санька Козолупа уже окружил имение самого графа Жестовского.
А там Гришка отдал приказ поймать и живьем привести лесопромышленника Рабинюка, купца Мейзеля и других спекулянтов-буржуев. Санько пришпоривает своего Везувия. Конь взвивается на дыбы.
— Вперед, на Пинск! — чуть не вслух командует размечтавшийся конюх.
А спохватившись, робко озирается по сторонам. К счастью, кругом ни души. Единственный свидетель его дум тихо водит ушами да похлестывает себя ровно обрезанным хвостом. Он любит, чтобы Санько мечтал, особенно когда чистит спину, тогда это удовольствие длится намного дольше обычного…
Сегодня, очень поздно возвратившись с тока, где молотили овес, Санько все же забежал к своему Везувию. Жеребчик заржал от радости, заплясал, готовый сорваться с привязи. Санько нежно обнял его за шею.
— Тебя тут никто не чистил. Голодом морили, — приговаривал он, разглаживая свалявшуюся на боках шерсть.
Почему горе и беда никогда не готовят человека к своему приходу? Чаще всего бывает наоборот: несчастье врывается в жизнь человека в такое время, когда он настроен только на хорошее, когда он беспечно грезит о чем-то прекрасном, далеком от всего окружающего…
Олеся убирала в горнице хозяев и беспечно пела свою любимую: «У поли дубочек». На душе у нее было светло и радостно. Сегодня окончательно рассеялся страх, под которым жила она последние дни. Прошло три дня после ее ночной поездки в Морочну, а ни в полицию ее не вызывали, ни даже хозяин ничего не сказал. Значит, ничего они не знают. Первый день после ночного происшествия Антон все время слонялся по двору, прислушиваясь, не позовет ли его Олеся на помощь, если хозяин начнет нападать или позвонит коменданту. А сегодня Антон смело уехал из дому: повез хозяйку в город за покупками ко дню рождения хозяина.
И как только закрылись ворота за черной коляской, Рындин позвал Олесю к себе.
«Опять начнет приставать…» — со страхом подумала девушка, входя в кабинет.
— Убери на моем столе, — буркнул хозяин, глядя в окно с видом серьезно задумавшегося человека.
— Игорь Вячеславович, я ж убирала. Только сейчас все перетерла, — ответила Олеся. Но вспомнив, как ей однажды влетело, когда забыла до блеска начистить пепельницу, подошла к столу и начала заново перетирать ветвистые рога оленей, везущих на саночках чернильницу и ручки.
А хозяин тем временем закрыл дверь на замок, неслышно подошел к ней сзади и, взяв ее за руки, вдруг поцеловал.
Олесе показалось, что в губы ей ткнули куском сырой свинины. Она присела и, верткая, как вьюн, выскользнула из рук хозяина.
Но дверь заперта! Пока откроешь, он схватит опять. Поняв это, девушка перебежала в столовую. Остановилась за огромным овальным столом на середине комнаты. Рындин сейчас же появился в столовой и бросил на стол отрез ярко-голубого шелка.
— Это тебе! Спрячь, пока не видела жена! Олеся, я еще тебе подарю. Только… только будь умницей…
В ответ на него с ненавистью сверкнули черные, жгучие глаза.
Рындин остановился посредине комнаты и, картинно подбоченившись, Сказал, словно холодной водой окатил:
— За помощь беглому учителю тебе положено уже третий день сидеть в Картуз-Березе. А я тебе все простил. Коменданту внушил, что конь сорвался сам. — Сказав это, Рындин пошел к столу, за которым стояла бледная, с дрожащими губами девушка.
Но как только приблизился к столу, Олеся закричала:
— Лучше Картуз-Береза, чем такое!.. — и снова убежала в кабинет. Однако открыть дверь ей не удалось. Рындин схватил ее и бросил на диван. Олеся закричала на весь дом. Рындин зажал ей рот. Но девушка укусила его за руку и вырвалась. На туалетном столике она схватила тяжелый золоченый подсвечник и разбила им окно. Однако выскочить не успела — хозяин рванул за платье. Отмахиваясь, Олеся нечаянно ударила его подсвечником по голове. Рындин сразу же выпустил платье, ухватился рукой за подоконник, но не удержался и навзничь рухнул на пол. Олеся спрыгнула с подоконника.
— Игорь Вячеславович! — закричала она в ужасе.
Немного постояв над неподвижным телом хозяина, убежала в свою комнатку и заперлась. Упала на колени перед иконкой божьей матери. Но тут почудился стук в дверь и басистый голос коменданта полиции. Глянув на разорванное голубое хозяйское платье, Олеся торопливо сбросила его и надела свое старенькое, полотняное, в котором пришла в этот дом. Схватила платок, открыла окно, выходящее в лес, и выскочила…
Был веселый солнечный день. С гармошкой на плече Гриша сидел на берегу запущенного поповского пруда. «Что-то долго Санько не идет. Обещал прийти еще до обеда, а вот нет. Ну все равно девчата и хлопцы придут сюда сразу же после церкви», — рассудил Гриша и решил ждать. Сегодня он свободен, можно отдохнуть. Положив гармонь себе на колени, Гриша прислушался к шуму деревьев.
Над ним радостно лепетала березка. Немного дальше шушукались две старые развесистые сосны. Они чуть заметно покачивали кудрявыми, высоко поднятыми головами и, казалось, старались хоть на минутку заглянуть в глубокий таинственный пруд. Да куда там, разве подступишься! Тесной толпой, как девушки осколок зеркала, вделанного в печь, старый пруд окружили кудлатые, растрепанные вербы. Ухватились за руки, переплелись длинными косами, и каждая старается как можно дальше просунуть голову к зыбкому зеркалу воды, будто бы от этого станет красивее. Но сколько ни смотрятся, а так и остаются непричесанными дикими растрепами. Вдруг на той стороне пруда послышался тихий протяжный запев:
Мылый у России,
А я на Вкраини.
Грустный, сильный голос пронесся над водой и замер где-то за прудом в зарослях ольшаника. Потом хор чистых девичьих голосов дружно подхватил:
Роскроилось сэрцэ
На дви половыни.
И еще раз, но уже голосистей и протяжней, девушки пропели вторую половину куплета.
Гриша вскочил, растянул гармонь и пошел навстречу. За прудом он увидел хоровод. Девушки шли не спеша, прогуливаясь. Чтоб не прерывать песню, они поздоровались только кивком головы, под руки подхватили гармониста и так же не спеша продолжали свой путь, Теперь уже дружнее, под аккомпанемент гармошки над прудом взлетела протяжная грустная песня:
Раньше любылыся,
Як горобци в стриси.
Тэпэр разийшлыся,
Як туман по лиси.
Вдруг по тропинке за домом показался встревоженный разлохмаченный Санько.
— Что случилось? — Девушки сразу притихли, глянув на Санька. Гриша сомкнул свою гармонь.
— Хлопцы, девчата! — с трудом переводя дыхание, еще издали заговорил Санько. — В больницу привезли управляющего. Олеся пробила ему голову.
— Ее посадили? — испуганно спросил Гриша.
— Нет. Она убежала. Но вся полиция и служащие выехали в лес искать ее.
Гриша бегом направился домой.
— Гришка, постой! — крикнул Санько и заговорщически прошептал: — Девчата, собирайте всех и — тоже в лес. Найдем ее и получше спрячем от полиции.
Целый день бродили по лесам и болотам парни и девушки с корзиночками, кошелками, будто бы ягоды собирали. Обшарили все самые глухие места, но Олесю не нашли.
Гриша вернулся домой на рассвете. Но дома еще не спали. Дед и мать думали, что он попал в какую-нибудь беду. Мать сразу же набросилась:
— Где тебя носило? Ушел, не сказал ничего, а ты тлей да млей за него!
— Хватит тебе! — оборвал ее дед. — Тут полиция приходила. Откуда-то узнали, что ты пошел искать Олесю.
— Не нашли ее? — с тревогой спросил Гриша.
— Где там! — видимо радуясь за девушку, махнул дед. — Лес большой. У нее одна дорога, а у них сто. Ее все село искало. Может, хлопцы и нашли да сховали. Ну, то и добре…
— Не вмешивался бы не в свое дело! — продолжала мать. — Кто поднял руку на пана, все равно что замахнулся на бога.
— И что ты плетешь! — оборвал ее Конон Захарович. — А ты, Грыць, переобувайся, а то весь в грязи…
Утром дед сам пришел в сарай будить Гришу. Этого никогда не бывало, поэтому Гриша испугался, думал, что-нибудь случилось.
— Поговорить хочу с тобой, — сказал дед. Залез на сеновал и сел рядом на старой, слежавшейся осоке.
На сеновале было темно. Только в одном месте пробивался сквозь щель узенький голубой луч света.
— Про Олесю ничего не слышно? — спросил Гриша.
— Да я ж еще не ходил на село… Ты вот что… Может, полиция придет, то, если что-нибудь знаешь, держись крепче.
Гриша тяжело вздохнул:
— Ничего я про нее не знаю…
— Да я не только про нее. И про учителя… — Заметив, что Гриша хочет что-то возразить, дед поднял руку: — Я не выпытываю. Мое дело дать тебе добрый совет. Ты уже большой и понимаешь не меньше, чем другой в сорок лет. Ну, то я пошел…
Вспоминая последний разговор с Олесей, Антон понял, что она убежит в Советскую Россию, не зря же так расспрашивала дорогу. «Пропадет в болотах!» — подумал он и, запасшись едой, в тот же день отправился в долгий путь. Помня, что каждое воскресенье Олеся ездила на могилу матери, Антон решил, что и на этот раз она обязательно туда выйдет. Она не может уйти, не попрощавшись с единственным, что осталось у нее в этом краю. «Но застану ли ее там? — размышлял Антон. — Всегда она ездила на лодке. Пять часов туда, пять обратно. Сейчас на лодке она побоится. А пешком тут вдвое дальше. Если она и доберется сегодня, то ночью на кладбище не пойдет. Ну а до утра я ее догоню…»
Гриша вернулся домой в полночь и удивился, что мать с дедом не спят, молча сидят у невесело горящего коминка. Три дня молодежь всего села искала убежавшую Олесю. И вот сегодня обнаружилось, что вслед за нею исчез и Антон Миссюра. Мать, видно, об этом тоже узнала, сидит грустная, словно после похорон. Гриша боялся, что она опять, как и вчера, будет ругать его за то, что забросил работу и бродит по болотам. А она, увидев его, молча подала на стол закрытую полотенцем, видно недавно сваренную, бульбу. И лишь когда он так же молча принялся за еду, сказала печально: