— Конечно, виртуоза из него уже не получится, утеряно целых десять лет! — говорил он Моцаку. — Но он сможет писать музыку. Надо его устроить в культпросветучилище, минуя недостаток общего образования…
Об учебе в городе Гриша мечтал настолько робко, что ни с кем об этом не говорил. Поделился этой мечтой лишь с Олесей, когда та вернулась с курсов медсестер и сразу прибежала к ним, как в родной дом. Олеся неузнаваемо похорошела. Стала веселой, говорливой и общительной.
Когда они вечером пришли в клуб на танцы, то не раз слышали шепот: «Какая парочка!»
И только Сюсько ядовито ворчал.
В первое майское воскресенье на Чертову дрягву прибыл экскаватор. Для морочан это было таким знаменательным событием, что смотреть необычайную машину вышло все село. Церковь в этот день пустовала.
Экскаватор стоял на кованом железном понтоне. Катер подвез его по Стоходу к самой трясине. И люди, окружившие невиданную машину, гадали, как же она уведет болотную воду из Чертовой дрягвы? Многие вообще не верили, что из этой затеи что-нибудь получится, только потому, что за главного на машине был всем известный, вечный неудачник Антон Маракан. Что ж, что он пожил в Советах какой-то год!..
Антон, чувствуя это недоверие, решил тут же продемонстрировать мощь своей машины. Как только понтон причалил к тому месту, откуда должен начаться канал, Антон включил мотор.
Дрогнула вековечная трясина, заколыхалась.
Лодки, в которых сидели съехавшиеся по протокам любопытные, сразу отскочили от грозно взревевшей машины.
Хорошо прогрев мотор, чтобы не опозориться в спешке, Антон проверил работу ковша: опустил на приподнятый торфянистый берег, отделявший трясину от реки. Ковш глубоко вошел в мягкий грунт и, сочно чмокнув, поднялся переполненный. Морочане ахнули, увидев огромную яму.
Выбросив кучу земли на берег, ковш деловито вернулся назад и опять в один момент глубоко воткнулся в черную торфянистую гущу.
В течение получаса перед удивленными морочанами образовалось начало широкого канала, который тут же заполнило водой из Стохода. И уж чтоб односельчанам совсем было ясно, как же дальше пойдет работа, машинист и его помощники шестами ввели экскаватор из Стохода в глубокий, только что проделанный канал.
— Вот так пройдем через всю Чертову дрягву! — Антон взмахнул рукой напрямик. — И по этой новой речке вода из трясины сама уйдет в Стоход. А чтоб она не ленилась, мы и Стоход углубим.
— Так и зажурчит? — радостно, совсем по-детски подхватил какой-то облинявший курносый дедок.
— Ну а теперь мы займемся устройством жилья, — сказал Антон и, выключив мотор, перешел на второй понтон, стоявший позади экскаватора. — Тут построим себе домик и начнем войну с Чертовой дрягвой!
— Так это мы сами смастерим, зачем вам терять время! — решительно заявил Егор Погорелец. — Правда, мужики?
— В два счета! Только пусть крепче берутся за Чертову дрягву.
Среди любопытных был и Крысолов со своим неразлучным чертиком в зубах. Увидев, как начинаются работы по осушению болота, он понял, что дело затевается серьезное и бороться с ним будет не легко. А бороться надо. На второй день после опубликования постановления правительства об осушении и освоении Полесской низменности он получил из Берлина шифровку, в которой категорически требовалось озера его подшефной области сохранить недоступными для советских танков. Крысолов догадался, что в будущем предполагается высадка десанта на озерах, и сразу же начал принимать все меры, чтобы выполнить и это задание.
«Если Чертову дрягву осушат и углубят русло Стохода, то графское озеро обмелеет и станет непригодным для посадки гидросамолетов, — размышлял Крысолов. — Да, придется поломать голову…»
Оляна стояла в густом, белесом лозняке и ждала, пока разойдутся все, кто пришел или приплыл смотреть на экскаватор. Ей хотелось скорее увидеться с Антоном, поговорить наедине, порадоваться, что никто теперь не назовет любимого человека чудаком, неудачником и что с этого дня к нему вернется его добрая, звучная фамилия — Миссюра, Антон Миссюра.
Долго уплывали вверх по Стоходу переполненные лодки. Казалось, им не будет конца. И откуда их столько набралось!
Наконец вереница лодок скрылась за изгибом реки. Оляна осторожно выглянула из зарослей. На речке никого. Был полдень. Утомившееся солнце бросало на воду широкую белую дорожку. На этой дорожке вдруг показалась еще одна лодка — большой, уже почерневший от времени човен.
«Это он, Антон!» — обрадовалась Оляна и скрылась в своей засаде. А когда лодка поравнялась с лозняком, окликнула его, сгорая от стыда, как в молодости.
Услышав ее зов, Антон разогнал лодку так, что она чуть не до половины выскользнула на мягкий торфянистый берег.
— Оляна! — Выскочив из лодки, Антон обнял ее своими огромными железными ручищами…
Оляна прижалась к нему со всей страстью, накопившейся за долгие годы одиночества, поцеловала жадно и щедро. Губы у нее были полные, огненные…
Солнце клонилось к закату, когда Антон и Оляна сели в лодку, до половины наполненную сеном.
— В дороге мы спали прямо в лодке, на сене. Мягко и тепло, — пояснил Антон, хотя Оляна ничего об этом не спрашивала.
Она вообще ничего не могла говорить после случившегося на берегу. Ей до жару в голове было стыдно, что все это произошло среди бела дня, под открытым небом.
Лодка вошла в залив, окруженный прохладным, терпко пахнущим ольховым лесом. По берегам рос высокий, густой камыш.
— Глянь, курочка! — прошептала Оляна и показала рукой на отмель, заросшую кувшинками да ряской. — Болотная курочка.
— Где? — Но тут Антон и сам увидел крохотную рябенькую птичку, преспокойно, как в гнезде, сидевшую на листе кувшинки. Он направил лодку к птичке. А та сидит себе и ни-ни.
— Хозяйкой в заводи чувствует себя! — с радостью за птичку, все так же тихо сказала Оляна.
— Хозяйка из нее! Легче цыпленка, раз держится на таком крохотном листке.
— Какая ни есть, а хозяйка в своем уголке!
— Может, подбитая? Почему не убегает?
— Поймай! — попросила Оляна и робко добавила: — На счастье. Я загадала.
Лодка бесшумно подплыла к птичке. Антон протянул руку.
Но крохотная хозяйка залива вдруг, в один миг, исчезла. В глазах Антона и Оляны, как вспышка молнии, остался лишь след ее длинных, спичечно тоненьких ножек.
Первые прыжки резвая курочка сделала по маслянисто-зеленым листьям кувшинок, разбросанным на поверхности воды, как просяные блины. Потом порхнула по воздуху, едва касаясь густой ряски, росшей под берегом. Дальше, трепеща темно-серыми крылышками, прочертила зигзаги прямо на воде. И последней точкой опоры ей послужила белая как снег, царственно пышная лилия, цветущая под кустом широколистого рогоза.
Лодка подплыла к лилии, которая еще качалась от легкого толчка тоненькой птичьей лапки. Но никакого следа на цветке не осталось. Да и нигде уже не было следа от маленькой притворы и обманщицы.
— Поймал? — лукаво прошептала Оляна и бросила на Антона стыдливый, но по-прежнему обжигающий взгляд.
— Зря вспугнул, — раскаялся Антон.
— Вот какое у нас с тобой счастье! — убежденно заключила Оляна и вздохнула тяжело, обреченно. — Было и вдруг нету. Даже следа не осталось.
— Что ты! Ерунда.
— Не, Антон, не ерунда. Это плохая примета. Значит, больше мы не будем с тобой вместе.
— Не будем вместе?! Э нет! Теперь я тебя не отдам никому. — И, бросив на борт весло, Антон начал целовать ее еще горячее, ненасытнее, чем на берегу.
Лодка застряла в камышах. А весло соскользнуло в воду и поплыло по течению…
— Перестань! Не до музыки! — едва переступив порог, сердито буркнул дед Конон.
Гриша покорно опустил смычок и, удивленно пожав плечами, спрятал скрипку в футляр, хотя ему необходимо было сегодня же проиграть все песни, которые завтра на концерте будет петь Олеся.
Ни на кого не глядя, Конон Захарович прошел в передний угол. Вовсю выкрутил фитиль в лампе. Сел за стол. Отодвинул огромный надрезанный каравай и разложил замусоленную, протертую до дыр газету с постановлением об осушении Полесской низменности.
На последней странице газеты Гриша заметил какой-то план, вычерченный карандашом, но не посмел спросить, что это такое, потому что дед, тяжело вздохнув и обхватив руками голову, сердито насупился.
Гриша терялся в догадках, что случилось. Ведь никогда, даже при панах, дед не запрещал играть. Наоборот, часто сам просил сыграть что-нибудь невеселое. И вдруг: «Перестань». Спрашивать бесполезно: по нахмуренным, как тяжелая дождевая туча, седым бровям видно, что ничего не скажет. Гриша повесил скрипку и сел на лаву. Сегодня лава была свободна. Обычно на ней по вечерам усаживается вся семья. В углу — Гриша со скрипкой. На середине — мать с прялкой, у самого порога — дед Конон. Сидя на низеньком треноге, он делал колодки для обуви. Это стало его обычным вечерним занятием с тех пор, как взялся за организацию сапожной мастерской. Целыми днями он обучал людей своему ремеслу и, конечно, уставал. Но всегда приходил домой веселый, жизнерадостный и, немного отдохнув, снова брался за работу. А сегодня даже не глянул на ящик с инструментами.
Что же случилось?
Ужинал дед неохотно. Так только, чтоб не приставали. А когда начали укладываться спать, куда-то ушел и вернулся только после первых петухов.
Утром, перед уходом в МТС, Гриша все же спросил, что приключилось. Но дед только рукой махнул. Однако горе его было так велико, что, когда внук ушел, он не вытерпел и поделился с дочерью:
— Землю у нас отнимают.
— Землю? Бог с вами! — Оляна отмахнулась, как от наваждения. — И скажете такое!
— Да ты сядь. Тут надо посоветоваться, а не руками размахивать.
Оляна не помнила такого случая, чтоб отец просил посидеть и мирно посоветоваться. Недоуменно посмотрела в его мрачные глаза и, предчувствуя недоброе, присела на лаву.
— Правду ж говорю, хотят нам нарезать участок в другом месте, а на старом канаву прокопать. После Чертовой дрягвы и Зеленый клин осушать собираются. А канава падает прямо через наше поле. Вот… — он показал на газете план осушительного канала.