— Помолчи! — остановила его Олеся, когда поравнялись с хатой, возле которой на старом, трухлявом бревне сидели старухи. — Добрый день! — поклонилась Олеся.
— Доброго вам здоровья! — поздоровался Савка.
Старухи не ответили ни тому, ни другому, будто бы и не слышали. Лишь, злобно сплюнув, отвернулись.
Олеся горько вздохнула. Миновав этот дом, почувствовала колючие, злые взгляды.
— Сказано, росла без отца, без матери, что твой бурьян в поле… — послышалось сзади.
— И правда, бурьян, куда ветер дует, туда и хилится.
— Алэ, при Советах комсомолкой ходила, а при этих, видно, в фашисты записалась.
Словно удар кнута, обожгли эти слова Олесю. Дальше она шла, уже ничего не соображая, и на все, что говорил ей Сюсько, отвечала невпопад. Так и не заметила, как пообещала прийти к нему вечером домой играть в карты. И лишь возле комендатуры, когда Савка крепко пожал ей руку и, многозначительно подмигнув, потребовал не опаздывать.
— Куда не опаздывать? — спросила она, и черные крылышки ее бровей вспорхнули испуганно.
Сюсько терпеливо начал повторять все, что сказал несколько минут назад.
Олеся слушала его, а сама думала: «Придушила бы я тебя, если б могла, и убежала в лес». И вдруг дерзкая мысль мелькнула в ее голове: «Замануть бы его на речку, на лодке кататься. Веслом по башке треснуть и перекинуть лодку…» Подумав об этом, Олеся вздрогнула, как от озноба.
— Ты чего? — удивился Савка.
Олеся хотела сказать, что замерзла. Но был слишком теплый вечер. И она заговорила о своем:
— Чем сидеть в хате, давай лучше на лодке покатаемся. Я давно не каталась, вы ж мне не разрешаете от дома отходить: Поедем, Сава?
Олеся впервые назвала его так ласково. И Сюсько готов был идти кататься с ней на лодке хоть сейчас. Но страх перед теми, кто скрывался в лесу, был сильнее даже такого соблазна. И Савка ответил, что лучше выждать несколько дней, пока расправятся с бандой Миссюры.
— Ну, когда это будет! — отмахнулась Олеся, делая вид, что хочет уйти. — Это не скоро еще…
— А вот похороним Советскую власть, и весь отряд полиции отправится в лес, на облаву.
Олеся недоуменно посмотрела на Сюсько:
— Ты, пан комендант, плетешь что-то непонятное: похороните Советскую власть!
— Ну да! А что, голова тебе еще не говорил? — удивленно спросил Савка. — В воскресенье будут похороны.
— Да как ты ее будешь хоронить, ту власть, это ж не человек! — возмутилась Олеся.
— Как! С попами, с молитвами, с хоругвями! Кое-где ее давно уже закопали… — И Сюсько подробно рассказал о церковном ритуале похорон Советской власти.
Олеся слушала, запоминая каждое слово.
Оляна и обрадовалась, и встревожилась, когда под дубом, где они в последний раз договорились с Антоном о встрече, увидела Моцака с корзинкой черники.
— А где?..
— Антон сегодня занят, — догадавшись, о чем хочет спросить эта женщина, сказал Александр Федорович. — А я рад, что начал ходить, и вот отправился сам.
— То еще лучше, что сегодня пришли вы, — тревожно заговорила связная, — Антон не знал бы, что мне и посоветовать…
— Что случилось? — насторожился Моцак.
— Собираются Советскую власть хоронить, — развела руками Оляна и рассказала все, что узнала от Олеси. — Уже яму копают. На селе говорят, что в ту яму побросают всех активистов и тех, кто за Советскую власть.
— Нет. Это делается не так, — возразил Александр Федорович. — Я слышал, что это делают бендеровцы. — И после недолгого размышления твердо добавил: — Не дадим глумиться над нашей родной властью! Не дадим!.. Оляна Кононовна! Вы не сможете поговорить с какой-нибудь надежной женщиной, чтобы детей на эту церемонию не пускали да и сами подальше держались от той ямы?
— А чего ж, это можно, — ответила Оляна, прикидывая в уме, кому бы могла довериться.
— Поговорите, а она пусть еще кому-нибудь скажет, так, будто бы слышала что-то от случайного прохожего. Важно, чтоб возле ямы не было наших людей. А остальное сделаем мы. Понимаете?
— А чего ж тут не понять!
— Тогда идемте, отдам вам ягоды и возвращайтесь.
— Да вы еще и ягод набрали! — всплеснула руками Оляна. — Я б сама…
— Нет уж, вам целый день в лесу нельзя пропадать, — возразил Моцак. — Тот, кто будет приходить к вам на связь, заранее будет заготовлять ягоды или что другое, за чем вы вздумаете идти в лес. Об этом всегда договаривайтесь заранее. И место встречи каждый раз меняйте.
Высыпав чернику из корзины в кошелку Оляны, Моцак пожал ей на прощание руку и, зная, о чем она хотела его спросить, но так и не решилась, сказал:
— Будем надеяться, Оляна Кононовна, что Гриша скоро придет. Вчера прибились еще двое из тех, что со мною бежали, придет и он…
Рассвет был серый, тягучий, медлительный. И такой же тягучий, нудный тянулся над Морочной необыкновенно ранний звон церковного колокола. Звонарь, видно, недоспал, потому что звонил редко и неохотно. Ударит: «Бом-мм!» — и долго сквозь дрему прислушивается, как разливается звон по селу, окутанному плотным холодным туманом.
«Бом-мм!»
Конон Захарович и Оляна проснулись до рассвета, но лучины не зажигали: полицаи без предупреждения стреляли в окно, в котором появлялся свет. Отец и дочь сидели во тьме и гадали, что это за звон. На этой неделе не слышно было, чтоб убили кого-нибудь из немцев или полицаев. А если сами фашисты убили кого из мирных жителей, то звонить не станут — таких запрещено хоронить с попом. На рассвете в окно постучали, отец и дочь выскочили во двор.
— На похороны! — крикнул десятник. — Запрягайте коня, берите лопаты, на бричку ставьте короб — землю возить.
— Да где ж он у нас, тот конь! — отмахнулся дед Конон. — Забрали ж сразу, как пришли «освободители».
— Ну, тогда с лопатами. На площадь все трудоспособные! За неявку…
— За неявку — расстрел… То мы уже знаем, — сказал дед. — А кого ж хоронить?
— Советскую власть! — хлопнув калиткой, ответил десятник.
— Тю-уу! — протянул дед Конон, — такое сморозил! Советскую власть хоронить!.. Оляна, ты поняла, что он сказал?
— Да, я краем уха слышала, что по другим селам прошло такое — хоронили Советскую власть. А как оно, что к чему, ума не приложу.
— Вот же и я думаю, как ты ее похоронишь, Советскую власть, это ж не один человек и не сотня. Сперва ж надо перебить всех людей от Москвы до Владивостока, тогда… Да нет, тут мы с тобой чего-то не расслышали…
— А бес их поймет, — отмахнулась Оляна. — «Новый порядок» же!
— Одного не пойму, зачем с бричкой, какую землю возить, куда? — вслух размышлял старик. — Может, сами себе будем яму копать?..
— Да уж лучше скорей в яму… А стойте! — Оляна настороженно подняла руку. Ей показалось, что где-то поют, словно кого-то отпевают. Выглянула за ограду: на краю села, в той стороне, где районная управа, увидела запрудившую узкую улицу многолюдную и необычайно пышную похоронную процессию. Жестом позвала отца. Впереди стройной шеренгой шли сразу семь попов из разных деревень. Шагали они в ногу, как солдаты, и даже кадилами размахивали, словно по команде. За попами следовали мужики с хоругвями, иконами и золотыми крестами. Золото на иконах и крестах светилось холодно и зловеще. Потом шла толпа старух и стариков, которые вразнобой, но громко и усердно пели:
Свя-а-тый боже,
Святый крепкий,
Святый бессмертный,
Помилуй нас.
За хором, который уже миновал двор Багно, дюжие парни несли на плечах вытесанный из огромной сосны крест.
— Можно подумать, что собрались второй раз Христа распять, — заметил дед Конон, кивнув на крест.
— А может, вешать будут тех, кто за Советскую власть… — со страхом прошептала Оляна.
— Очень много крестов надо, — буркнул Конон Захарович и направился в хату. — На всех и лесу не хватит.
— Потише б говорили о таком.
— Багно! — раздался голос десятника, снова проходившего мимо двора. — Вам что, особое приглашение? Предупреждаю, сейчас по дворам пройдет патруль и всех, кто не вышел…
— Знаем, знаем! — живо подхватил дед Конон и пошел за лопатами.
Отец и дочь присоединились к толпе, молча и понуро следовавшей за странной процессией. Позади ее тянулись подводы, груженные землей.
Люди недоуменно оглядывались: зачем везут землю? куда? Но никто не спрашивал. Шли в горестном, безмолвном оцепенении.
Возле церкви к шествию присоединилась группа морочанских богатеев во главе с Гирей. Из этой шайки наперед вышла Ганночка, одетая в белое пышное платье. На вытянутых руках торжественно несла поднос, на котором лежал большой лист бумаги, исписанный черными чернилами.
Что это была за бумага, никто пока не знал, но все чувствовали, что бумаге этой уделяется особое внимание, так как Ганночку пустили первой впереди попов. Процессия повернула на площадь. Колокола теперь гремели стройно, а хор все выше и выше поднимал свое: «Святый боже, святый бессмертный…» И голосистее всех выводила Ганночка.
«Что за церемония? Кто ее придумал? И чем она кончится?» — недоумевали дед Конон и десятки других мужиков и баб.
Шествие остановилось на площади, где уже была выкопана большая, глубокая яма. Попы взобрались на высокую кучу земли, насыпанной возле ямы. Ганночка и тут оказалась на видном месте, на самой верхушке кучи. Хор окружил яму. А уж за ним встали полицейские, работники районной управы, сельские старосты, богатые, празднично одетые мужики. Крест положили в стороне от ямы. На куче земли поставили стол, на который тут же взобрался церковный староста Иван Гиря. Помолодевший, веселый, он браво подкрутил черные острые усы и, протянув руки, громко провозгласил:
— Панове! Паночки! Всем вам звесно, что великая немецкая Германия хюрера звольнила нас, так сказать, ослобонила от большовицкой заразы! Сегодня мы своими руками захороним ту Советскую власть.
Гиря взял бумагу, лежавшую на подносе, с которым Ганночка стояла возле стола. Высоко подняв белый широкий лист бумаги, Гиря начал громко читать.