– Нет, Фрэнк, я не волновалась, – чуть не извиняющимся голосом сказала она. – Я, конечно, знаю, какая она предприимчивая и решительная и как вы всем сердцем блюдете ее интересы. И я надеюсь, что все идет так, как вы планировали. Она словно создана для вас, Фрэнк, такая одаренная и обаятельная. Жаль, что вы не видели ее на пароходе – как она вела себя с людьми, как их развлекала. Но в то же время вела себя так, чтобы они понимали свое место. Вы останетесь на какое-то время? Я рада. Я немного не в настроении, но я надеюсь увидеть вас попозже.
Она проводила его до двери, действуя как хозяйка, принимающая именитого гостя, каким она и воспринимала его на самом деле. Когда он ушел и дверь закрылась, она подошла к зеркалу и, посмотревшись в него некоторое время с выражением скорби на лице, наложила на щеки немного румян – на тот случай, если заявится Бернис, – взяла бутылку бренди, которую держала в запертом саквояже, и налила себе немного.
Глава 25
На следующий уик-энд оба Каупервуда оказались среди занятной группы гостей в поместье Беритон лорда Хэддонфилда. Громадное здание представляло собой знатное нагромождение английской архитектуры шестнадцатого века в юго-восточном углу Хардаунской пустоши и в центре хорошо сохранившегося владения. С северо-запада наступала сама пустошь, суровая, почти похожая на море, с ее холмистыми зелеными просторами, которые на протяжении многих веков сохраняли себя, бросая вызов плугу, сеялке и строителю. Главная ценность пустоши для бедных и богатых состояла в свободных пространствах, которые она предоставляла для зайцев, оленей и другой дичи, а также для охотничьих компаний с их лошадьми, гончими и наездниками, облаченными в красное. На юго-западе, куда и был обращен фасад особняка, были лесистые склоны и поля, в центре которых находился Литтл-Бертон, маленький рыночный городок, создававший впечатление гостеприимной сельской местности.
Хэддонфилд, встретивший Каупервудов на Беритонском вокзале, ничуть не изменился – оставался таким же умудренным и веселым, каким был пять лет назад. У него сохранились приятные воспоминания о той встрече, и он был рад гостям. Показывая Эйлин воистину впечатляющие газоны и дворы, он заметил:
– Я подумал, миссис Каупервуд, что пустошь произведет на вас и вашего мужа не самое приятное впечатление. А потому подготовил для вас комнаты, выходящие окнами в сад. Сейчас в гостиной подают чай, если вы устали после поездки.
Хотя у Эйлин был превосходный особняк в Нью-Йорке, а состояние Хэддонфилда никак не могло сравниться с богатством Каупервуда, у Эйлин на несколько секунд возникло чувство, что это место предпочтительнее ее дома в Нью-Йорке. Вот бы обзавестись таким имением в сочетании с высоким местом в лондонском обществе и связями этого человека! Жить постоянно в мире с самой собой. С другой стороны, если настроение Каупервуда отвечало такому пейзажу, то ни титул, ни незаслуженные привилегии не производили на него впечатления. Он сам себе создал богатство и имя.
Гости на этот уик-энд у лорда Хэддонфилда собрались разнообразные, но именитые. Из Лондона днем ранее приехал сэр Чарльз Стоунледж, актер, снискавший высокое положение и славу в лондонском театральном мире, неестественная и аффектированная личность, никогда не упускавшая случая посетить титулованных друзей или знакомых. С собой он привез мисс Констанс Хэтэуэй, игравшую в это время в популярной пьесе «Общественное мнение».
С ними контрастировали присутствовавшие здесь лорд и леди Эттиндж, он – личность довольно известная в железнодорожном и судоходном бизнесе – крупный, багроволицый человек с диктаторскими замашками, много пьющий и в состоянии хорошего подпития ограниченно радушный, в состоянии же трезвости склонный к резким obiter dicta[17], а не к уступчивой аргументации. Леди же Эттиндж, с другой стороны, была чрезвычайно дипломатична, а данном случае лорд Хэддонфилд пригласил ее еще и на роль хозяйки. Она прекрасно видела дурные наклонности и настроения мужа и относилась к ним снисходительно, но при этом ничуть не прогибалась под напором его личности. Она была высокая и плотно сложенная, с синими венами на руках, краснощекая, с довольно жесткими голубыми глазами. Когда-то она была красивой и привлекательной, обаятельной, как любая шестнадцатилетняя девица, и она хорошо это помнила, как и ее муж. Он серьезно ухаживал за ней. Ее чувство меры было развито куда как лучше, чем у ее мужа. Он принадлежал к древнему роду и унаследовал неплохое состояние, был склонен отдавать предпочтение праву первородства, а не фактическим достижениям, хотя сам и действовал на рынке довольно успешно. Однако его жену, тоже принадлежавшую к аристократическому роду, больше интересовали происходящие перемены, и она остро их чувствовала, а также восхищалась такими нетитулованными гигантами, как Каупервуд.
Приехали также лорд и леди Босвайк, оба молодые, энергичные и очень популярные. Они были знатоками всех видов спорта, любили азартные игры и скачки и в любом обществе были настоящей находкой благодаря своему энтузиазму и веселости. Они потихоньку посмеивались над Эттинджами, хотя в то же время чтили их положение и охотно соглашались с ними во всем.
Особо важным гостем – и уж определенно в глазах Хэддонфилда и Эттинджа – был Эбингтон Скарр. Человек довольно сомнительного происхождения – без титула, без семьи – он в это время произвел переполох в мире финансов. Кроме того, за последние четыре года он создал скотоводческую ферму в Бразилии и успешно управлял ею. Прибыли от этого предприятия уже приносили неплохие дивиденды акционерам. Теперь его заинтересовали возможности выращивания овец в Африке, где по причине почти немыслимых уступок со стороны правительства и благодаря изобретенным им методам уменьшения затрат и поиска рынков у него были хорошие перспективы стать вскорости миллионером, каким его уже и видели гости. Самая острая критика его бизнеса теми, кто был готов все подвергать сомнениям, пока не спровоцировала никаких недружественных поползновений в его адрес. Хэддонфилд, а с ним и Эттиндж находились под впечатлением его успехов, но в то же время пока не проявляли готовности последовать за ним. Они спекулировали его акциями, но не держали их сколь-нибудь долго. В настоящее время Скарр продвигал – правда, с меньшим успехом, чем свои прежние предприятия – линию «Бейкер-стрит – Ватерлоо», новую в лондонской подземке, и уже получил концессию на нее в Парламенте. По этой причине неожиданное явление Каупервуда заинтересовало его.
Поскольку Эйлин была исполнена решимости вырядиться к обеду наилучшим образом, к обеду Каупервуды опоздали. Когда они вошли в гостиную, большинство других гостей уже собрались и были слегка раздражены тем, что их заставили ждать, в особенности Эттиндж, который решил почти не замечать Каупервудов. Но когда они появились и Хэддонфилд выкрикнул задушевное приветствие, все мигом повернулись, возвратили на лица дружеские выражения и стали проявлять непритворный интерес к американцам. Эттиндж встал, сутулясь, и чуть поклонился, когда его представляли, одновременно пристально разглядывая Каупервуда. А леди Эттиндж, которая следила за отзывами английской прессы о делах Каупервуда, тут же решила, что, если не считать ее мужа, Каупервуд – ведущая фигура сегодняшнего собрания. Она инстинктивно простила его за Эйлин, решив, что он женился молодым, а позднее философически решил извлечь максимальную пользу из их несчастливого союза. Что касается Скарра, то он был достаточно умен и понимал, что видит перед собой хозяина созданного им же самим мира.
Эйлин, чувствовавшая себя немного неловко после долгого небрежения светской жизнью в Нью-Йорке, старалась как могла казаться естественной, но ей с ее не сходящей с лица улыбкой удалось только выставить себя чрезмерно слащавой и почти нетерпеливой. Она делала такие замечания, что все видели, насколько она не уверена в себе. Каупервуд отметил это, но решил, что в конечном счете может прийти ей на помощь. И он со своей обычной дипломатичностью обратился к леди Эттиндж, как к самой старшей и явно самой важной гостье.
– Я новичок в английской сельской жизни, – по-простецки сказал он, – но и по тому взгляду мельком, что мне удалось кинуть сегодня днем, я понял, что она вполне оправдывает восхищение, с которым к ней относятся.
– И в самом деле! – сказала леди Эттиндж, проникнувшись толикой любопытства касательно его вкусов и темперамента. – Такая жизнь кажется вам привлекательной?
– Да, и я думаю, что могу объяснить почему. Это источник того, что в настоящее время в моей стране считается лучшим. – Она отметила, что он подчеркнул слова «в настоящее время». – Культуру Италии, – продолжил он, – мы можем оценивать как культуру людей, совершенно на нас непохожих, то же самое, на мой взгляд, можно сказать относительно Франции и Германии. Но здесь мы естественно и с симпатией находим источник нашей собственной культуры и развития, даже те из нас, у кого не полностью английские корни.
– Вы чуть ли не слишком добры по отношению к Англии, – сказала леди Эттиндж. – У вас английские корни?
– Да, мои родители были квакерами. Меня в полной мере воспитывали в простоте английских квакеров.
– Боюсь, что не все американцы настолько доброжелательны.
– Мистер Каупервуд может говорить со знанием дела о многих странах, – сказал лорд Хэддонфилд, подходя поближе, – он целое состояние потратил за долгие годы, собирая повсюду коллекцию искусства.
– Ну у меня очень скромная коллекция, – сказал Каупервуд. – Она еще в самой начальной своей стадии.
– И его коллекция находится в одном из самых прекрасных музейных зданий, какие я видел, – продолжил лорд Хэддонфилд, обращаясь к леди Эттиндж. – И это дом мистера Каупервуда в Нью-Йорке.
– Я как-то раз имел удовольствие слышать разговор о вашей коллекции, мистер Каупервуд, это было во время моего последнего посещения Нью-Йорка, – сказал Стоунледж. – Правда ли, что вы приехали в Лондон с целью пополнить ее? Кажется, я на днях читал что-то об этом.