В Виндзоре их встретил мистер Уорбертон, арендный агент, у которого было много что сообщить о собственности, которую он собирался им показать. Место на реке, где построен дом, одно из самых чудесных. Лорд Стейн провел там многие годы и только года два-три как оставил это жилище.
– После смерти отца, – доверительно сообщил агент, – он живет главным образом в Трегазале, где и находится основная часть его недвижимости. В прошлом году он сдавал этот дом мисс Констанс Хэтэуэй, актрисе, но она в этом году уехала в Бретань, и лорд Стейн только месяц или два назад сказал, что я могу сдать его коттедж, если найду подходящего съемщика.
– У него серьезная собственность в Трегазале? – спросил Каупервуд.
– Одна из крупнейших, сэр, – ответил агент. – Около пяти тысячи акров. Красивейшее место, хотя он там редко бывает.
В этот момент досадная мысль пришла в голову Каупервуду. Он без конца повторял себе, что никогда больше не позволит ревности выбить его из равновесия, но если говорить откровенно, то с приходом в жизнь Каупервуда Бернис его все же стали одолевать приступы этого чувства. В ней было все, чего он так желал. Не может ли она, оказавшись в таких обстоятельствах, предпочесть кого-нибудь более молодого, пусть и не столь блестящего и предприимчивого? Сможет ли он удержать ее, если она познакомится с такой личностью, как Стейн? Эта мысль добавила его отношениям с Бернис какой-то новый оттенок, которого не было прежде.
Бухта Приора оказалась мечтой архитектуры и ландшафтного дизайна. Особняку, растянувшемуся в длину почти на сотню футов, было около сотни лет, но его переоснастили по последнему слову техники. Под величественными деревьями, кроны которых важно нависали над восемнадцатифутовой высотой дома, он был опутан настоящим лабиринтом тропинок, живых изгородей, цветников и огородов. Сзади, к югу от дома, фасадом выходящего на реку, располагалась двойная пристройка живописных лестерширских конюшен с причудливыми оградами, воротами, гнездовьями, скворечниками и, как сказал мистер Уорбертон, там были верховые и упряжные лошади, которыми могли пользоваться арендаторы, черные куры минорка, овчарки и стадо овец, и за всем этим присматривали садовник, конюх и фермер; арендатор получал все эти услуги по условиям аренды.
Каупервуда, как и Бернис, очаровала эта буколическая атмосфера: стеклянная гладь Темзы, которая медленно и безмолвно ползла к Лондону; широкие просторы газонов, ведущие к реке, причаленный к пристани плавучий дом с яркими маркизами, порхающими на ветерке занавесками и плетеными стульями и столами. Он загляделся на солнечные часы, которые стояли посреди тропинки, ведущей к плавучему дому. Как же быстро пролетело время! Он и в самом деле стал стариком. А Бернис вскоре познакомится с этим более молодым человеком и может увлечься им. Придя к нему в Чикаго несколько месяцев назад, Бернис сказала, что она хозяйка собственной жизни и пришла она к нему только потому, что сама этого захотела. Но это означает, что когда она расхочет, то точно так же сможет и уйти от него. Он, конечно, не обязан арендовать это имение, не обязан завязывать финансовые отношения со Стейном. Есть и другие арендодатели, другие возможности. Среди них Эбингтон Скарр и лорд Эттиндж. Зачем предаваться страху поражения? Он всегда жил полной жизнью и так и собирается жить дальше, что бы ни случилось.
Он отметил, что Бернис экзальтированно восхищается красотами этого места. Она, не зная мыслей Каупервуда, уже пыталась вообразить, что представляет собой лорд Стейн. Он мог оказаться очень старым – она слышала, что он только недавно вступил во владение огромным отцовским наследством. Однако больше всего ее поразил классовый состав ближайших соседей, о которых рассказал мистер Уорбертон. В непосредственной близости жили мистер Артур Гарфилд Райотсли Гоул, судья королевской скамьи, сэр Геберман Кайпс из компании «Объединенная британская плитка и узоры», почтенный Рунсиман Мейнс из Государственного секретариата по колониям, а с ними еще сэр Бигуигс и сэр Литтлуигс, а также титулованные и успешные хозяйки. Каупервуда тоже в немалой степени интересовало все это, и он спрашивал себя, как воспользуются таким окружением Бернис и ее мать. Весной и летом здесь, заметила она теперь, будут устраивать приемы в домах, в садах, сельское воссоединение лондонских групп из политиков, правительства, искусства, света, так что формальные знакомства можно будет заводить сколько угодно.
– Что говорить, – заметил Каупервуд, – в этом месте та самая атмосфера, в которой можно заработать себе репутацию или потерять, и то и другое быстро и самым безвозвратным образом.
– Вот именно! – сказала Бернис. – Но я в этой атмосфере попытаюсь заработать.
И снова его пленили ее оптимизм и отвага.
Потом агент, который отправился проверить живые ограждения, вернулся, и Каупервуд теперь обратился к нему:
– Я сообщил мисс Флеминг, что она и ее мать получают мое разрешение взять в аренду это место, если у них будет такое желание. Можете отправить необходимые бумаги моему солиситору. Чистая формальность, но такова часть моих юридических обязанностей в качестве опекуна мисс Флеминг.
– Я понимаю, мистер Каупервуд, – сказал агент. – Но на подготовку бумаг уйдет несколько дней, вероятно, я в качестве агента смогу отправить их вам не раньше понедельника или вторника, поскольку агент лорда Стейна, мистер Бейли, до этого времени не вернется.
У Каупервуда немного отлегло от сердца, когда он узнал, что Стейн не занимается лично деталями договоров по аренде. Это позволит ему оставаться в тени по крайней мере некоторое время. Что же касается будущего, то тут он не мог не задумываться…
Глава 28
Путешествие Каупервуда по подземке с Сиппенсом в качестве проводника подтвердило его мнение о необходимости в качестве первого шага получить контроль над концессией линии «Чаринг-Кросс», и теперь он с интересом ждал разговора с Гривсом и Хеншоу у себя в офисе этим утром. Разговор открыл Гривс.
– Мы хотим знать, мистер Каупервуд, – начал он, – готовы ли вы приобрести пятьдесят один процент акций линии «Чаринг-Кросс» при условии, что мы пропорционально увеличим привлеченный капитал, необходимый для прокладки линии.
– Пропорционально? – переспросил Каупервуд. – Все зависит от того, что вы имеете в виду под этим словом. Если линия должна стоить один миллион, то гарантируете ли вы предоставить приблизительно четыреста пятьдесят тысяч?
– Не непосредственно из наших карманов, – неуверенно сказал Гривс. – У нас есть несколько клиентов, которые, вероятно, захотят присоединиться к нам своими инвестициями.
– Похоже, у вас не было таких клиентов, когда вы были в Нью-Йорке, – сказал Каупервуд, – и я тогда же решил, что тридцать тысяч за пятьдесят один процент акций компании, у которой нет ничего, кроме концессии и долгов, это для меня предел. Слишком много появилось компаний, у которых нет ничего, кроме прав и протянутой руки. У меня было время разузнать, как обстоят дела. Если вы пришли ко мне с уверенной гарантией четыреста пятидесяти тысяч, в каковую сумму, вероятно, обойдется строительство сорока девяти процентов этой линии, то это может меня заинтересовать. Но поскольку вы просто ждете, что я соглашусь принять пятьдесят один процент, чтобы вы, имея такой козырь, могли собрать ваши сорок девять процентов, то я этого не принимаю. Ведь на самом деле вам нечего предложить, кроме прав. При таких обстоятельствах я должен просить о полном контроле или отказаться от всякого участия. Потому что, только имея полный контроль, я смогу собрать ту огромную сумму, которую потребует строительство линии. И никто не понимает этого лучше вас, джентльмены. А потому, если вы не считаете возможным принять мое предложение – а именно тридцать тысяч за ваш опцион плюс мое согласие на исполнение вами контракта на строительство, – то я считаю наш разговор законченным.
Сказав это, он достал часы, подтверждая этим жестом подозрение, зревшее в головах Гривса и Хеншоу, что, если они не дадут своего согласия здесь и сейчас, то Каупервуд на этом поставит точку. Они обменялись вопросительными взглядами, после чего заговорил Хеншоу:
– Если мы предоставим вам этот полный контроль, мистер Каупервуд, то какие у нас будут гарантии того, что вы немедленно приступите к прокладке линии? Если мы не начнем строительные работы в течение определенного разумного периода времени, то я в таком раскладе не вижу вообще никакого выигрыша для нас.
– Я придерживаюсь такого же мнения, – сказал Гривс.
– Тут вы можете не опасаться, – сказал Каупервуд. – Я готов внести в контракт, который мы можем заключить, пункт, по которому, если деньги на строительство первой линии новой схемы не будут предоставлены в течение шести месяцев со дня подписания контракта, то договор не только будет отменен, но я к тому же выплачу вам десять тысяч в возмещение ущерба. Вас это удовлетворит?
Два подрядчика снова переглянулись. Они слышали: в том, что касается денег, Каупервуд практичен и скуп, но еще они знали, что подписанные контракты он всегда выполняет.
– Ну что ж, хорошо. Это представляется вполне резонным. А что насчет других линий? – Этот вопрос задал Гривс.
Каупервуд рассмеялся.
– Джентльмены, я сейчас продаю две трети всей уличной рельсовой сети в Чикаго. Я за последние двадцать лет в этом городе построил тридцать пять миль эстакад, сорок шесть миль пригородных троллейбусных линий, и я остаюсь владельцем контрольного пакета во всех этих предприятиях. На них ни один инвестор никогда не потерял ни цента. Они приносили прибыль и приносят по сей день, более шести процентов. И они все еще принадлежат мне. Я продаю их не потому, что они перестали быть прибыльными – и, кстати, я продаю их с прибылью для себя, – а по причине политической и социальной зависти местных воротил, которая меня раздражает.
Кроме того, я ввязался в эту лондонскую ситуацию не потому, что мне позарез нужны деньги. Не забывайте, что это вы пришли ко мне, а не я к вам.