– Нам это пойдет на пользу, – утверждала она. – Мы слишком уж холим себя. Если ты увидишь все эти маленькие прелести, может быть, у тебя и подземка получится лучше.
– А ты должна довольствоваться простыми платьями из хлопка! – сказал Каупервуд.
Для Каупервуда истинное обаяние их путешествия составляли не соборы, и не деревенские коттеджи, и не гостиницы. Его привлекали живость темперамента Бернис и ее вкусы. В жизни Каупервуда не было ни одной знакомой женщины, которая, будь у нее выбор между Парижем на континенте в начале мая и маленькими кафедральными городками Англии, выбрала бы последнее. Но Бернис не была похожа на других, потому что вроде бы находила в себе радость и удовлетворение, которых и жаждала более всего.
В Рочестере они слушали экскурсовода, говорившего о короле Иоанне, Уильяме Руфусе, Симоне де Монфоре и Уоте Тайлере[20], которых Каупервуд отмел как чистых теней, людей или существ, поднявшихся когда-то на вершину славы и имевших эгоистичные представления того или иного рода, а потом ушедших в прошлое, превратившихся в ничто, как превратятся и все, кто был здесь. Ему больше нравился блеск солнечных лучей в реке и ощущение весны в воздухе. Даже Бернис, казалось, была немного разочарована довольно простецким видом.
Но в Кентербери настроение у всех у них резко изменилось, даже у миссис Картер, которую религиозная архитектура ничуть не интересовала.
– А вот это местечко мне нравится, – сообщила она, когда они вошли на одну из петляющих улочек города.
– Я хочу узнать, какой дорогой приходили пилигримы, – сказала Бернис. – Может быть, вот этой самой. Ой, посмотрите – собор! – и она показала на башню и пространство между сводами, видимые над низкой крышей каменного коттеджа.
– Превосходно, – сказал Каупервуд. – И денек для этого выдался неплохой. Что будем делать – сначала поедим или будем питаться красотами собора?
– Сначала собор! – ответила Бернис.
– А потом будем есть холодный ланч, – саркастически заметила ее мать.
– Мама! – укоризненным тоном проговорила Бернис. – Мы же в Кентербери!
– Видишь ли, мне кое-что известно об этих английских гостиничках, и я знаю, как важно не оказаться последним, если ты не смогла быть первой, – сказала миссис Картер.
– И вот вам сила религии в 1900 году! – заметил Каупервуд. – Религия отходит на второй план, уступая место маленькой гостиничке.
– Я ни слова не скажу против религии, – гнула свое миссис Картер, – но церкви – дело другое. Они никакого отношения к религии не имеют.
Кентербери. Городок десятого века, лабиринт петляющих улочек, тишина внутри стен церковного двора и величественные, почерневшие от времени шпили, остроконечные башни, контрфорсы собора. Беспокойные галки, конкурирующие за местечко получше. Внутри столпотворение надгробий, алтарей, каменных плит, ковчегов: Генрих IV, Фома Бекет, архиепископ Лод, гугеноты и Эдуард, или Черный принц[21]. Бернис было не оттащить от всего этого. Экскурсоводы и стайки путешественников медленно переходили от одной достопримечательности к другой. В подземной часовне, где жили и обрели убежище гугеноты, где они молились и ткали себе одежду, Бернис задержалась, задумавшись с путеводителем в руке. Потом она остановилась на том самом месте, где был убит Фома Бекет.
Каупервуд, который видел вещи крупным планом, едва выносил мелкие детали. Его мало интересовали дела давно умерших мужчин и женщин, он был слишком погружен в живое настоящее. И он спустя какое-то время вышел наружу, предпочтя широкий простор сада с его тропинками с высаженными вдоль них цветами и видами на собор. На его арки и башни, его витражи, на это тщательно высеченное из камня святилище, еще сохраняющееся обаяние, и все это благодаря рукам и мозгам, целеустремленности и мечтам эгоистичных и озабоченных самосохранением существ вроде него. И такое огромное их число, размышлял он, идя неспешным шагом, воевали за право владеть этой церковью. А теперь они лежат в ее стенах, возвеличенные и возведенные в ранг добропорядочных, благородные мертвецы! А были ли на этой земле истинно благородные? Существовала ли когда-нибудь хоть одна душа, чье благородство ни у кого не вызывало сомнений? Он не был готов в это поверить. Мужчины – все без исключения – убивали, чтобы жить и потакали своим похотливым желаниям, чтобы воспроизвести себя в потомстве. Да что говорить – войны, тщеславие, притязания, жестокости, жадность, похоть, убийство знаменовали их истинную историю, и только слабые обращались за помощью к мифическому спасителю, или богу. А сильные использовали эту веру в бога, чтобы еще надежнее поработить слабых. И делали это с помощью таких вот храмов и святилищ. Он смотрел на все это, погрузившись в свои мысли, и его как-то тронула тщета такой громады, которая все еще была такой прекрасной.
Но мелькавшей время от времени Бернис – она внимательно замирала то над крестом, то над какой-то религиозной надписью – было достаточно, чтобы вернуть его к действительности. В ней в такие мгновения было что-то казавшееся нематериальным, какое-то интеллектуально-созерцательное изящество, отметавшее налет этой языческой современности, которая в другие времена придавала ей силу и великолепие красного цветка на сером камне. Может быть, рассуждал он, ее реакция на эти выцветшие воспоминания и формы вкупе, чего уж греха таить, с ее тягой к роскоши была не так уж чужда той тяге, что он испытывал к картинам, и тому удовольствию, которое он находил в силе. Все это наполнило его уважением, которое еще усилилось, когда, закончив экскурсию, они уже готовились возвращаться, и она воскликнула:
– Мы вернемся сюда вечером после обеда! Будет новолуние.
– Неужели? – удивленно сказал Каупервуд.
Миссис Картер зевнула и сказала, что никуда не пойдет. После обеда она пойдет к себе в номер.
– Хорошо, мама, – сказала Бернис, – но Фрэнк должен пойти – это во благо его же души.
– Вот ведь как! Значит, у меня и душа есть! – снисходительно проговорил Каупервуд. И позднее, после простого ужина в гостинице, Бернис повела его по улице. Сумерки уже опускались на городок, когда они вошли в черные, высеченные из камня ворота, которые вели во двор, а луна, новое белое перо в крыше сине-черной стали, показалась украшением самой высокой остроконечной башни вытянувшегося вверх собора. Поначалу Каупервуд, вовлеченный в капризную прихоть Бернис, покорно смотрел на луну. Но потом его потрясла многосторонность реакции Бернис. Она такая молодая, такая очаровательная, и ее так трогают цвета, формы, тайна и бессмысленность человеческих трудов!
Но Бернис думала не только о выцветших воспоминаниях и нагромождении надежд и страхов, породивших все это, но еще и о тайне и громадности безголосого времени и пространства. Как ей понять и познать все это?! Всерьез и взыскующе пытаться найти смысл или оправдание жизни! Неужели и ее собственная жизнь – всего лишь существование умной, расчетливой и безжалостной решимости добиться успехов в обществе или как-то иначе утвердить себя? Какую выгоду это принесет ей или кому-то другому? Какую красоту это создаст или вдохновит? Сейчас… здесь… в этом месте… приправленном воспоминаниями и лунным светом… она почувствовала что-то у своего локтя и в своем сердце… что-то, шептавшее ей о тишине и покое… одиночестве… удовлетворенности… желании создать что-нибудь бесконечно прекрасное, чтобы ее жизнь обрела завершенность и смысл.
Но… все это были лишь сумбурные мечты… луна околдовала ее. Зачем ей еще чего-то хотеть? У нее было все, чего может желать женщина.
– Давай возвращаться, Фрэнк, – сказала она наконец, что-то внутри нее надломилось, какое-то ощущение красоты исчезло навсегда. – Идем в гостиницу.
Глава 34
Пока Каупервуд и Бернис осматривали соборы, Эйлин и Толлифер посещали парижские кафе, лавочки, торгующие наркотиками, популярные места отдыха. Удостоверившись, что Эйлин приезжает, Толлифер опередил ее на двадцать четыре часа и использовал это время для составления программы, которая будет настолько увлекательной, что задержит ее в Париже. Он знал, что этот французский мир для нее не в новинку. Она успела побывать – и не раз – здесь и на большинстве европейских курортов в те времена, когда Каупервуду больше всего хотелось сделать ее счастливой. Даже теперь эти воспоминания были для нее драгоценными и время от времени ярко вспыхивали перед ней.
И при этом она убеждалась, что Толлифер – настоящий гений в том, что касается умения развлекать. Вечером в день ее приезда он пришел в «Ритц», где она остановилась, вместе с горничной, сама толком не понимая, для чего она приехала. Да, она хотела побыть в Париже, но лелеяла надежду, что с ней будет Каупервуд. Однако пресса, которая вовсю кричала о его лондонских делах, и сам он, довольно пространно рассказывавший ей о них, убедили ее, что его время занято. К тому же она как-то утром столкнулась с Сиппенсом в холле отеля «Сесил», и тот позабавил ее живым и сочным рассказом о том клубке дел, который распутывает теперь Каупервуд.
– Он этот городок на уши поставит, миссис Каупервуд, если этого потребуют его интересы, – сказал Сиппенс. – Я только надеюсь, что он не загоняет себя этой работой. – Правда, надеялся он совсем на другое. – Он уже не так молод, как раньше, хотя теперь он проницательнее и реакция у него быстрее, чем когда-либо прежде.
– Я знаю, знаю, – ответила ему тогда Эйлин. – Меня рассказами про Фрэнка не удивишь – я про него все знаю. Он, наверно, до последнего дыхания будет работать.
Она попрощалась с Сиппенсом, чувствуя, что так все оно и есть на самом деле, но подозревая, что тут не обошлось и без женщины… возможно, Бернис Флеминг. Но все же миссис Фрэнк Каупервуд была она, Эйлин, а не какая-то Бернис. У нее оставалось это утешение: при каждом упоминании ее имени люди поворачиваются и смотрят на нее – в магазинах, отелях, ресторанах. К тому же и этот Брюс Толлифер был под боком. Не успела она приехать, как он объявился, вошел в ее номер люкс – красивый, как всегда, и со словами: