Но разговор об этой стороне дела был слишком пространный и запутанный, чтобы излагать его здесь. Главным образом он вертелся вокруг той предварительной работы, которую должны будут проделать Стейн и Джонсон. И эта предварительная работа, как они теперь объяснили Каупервуду, была связана в большей мере со светским общением, а не с чем-то другим, потому что без этого общения чисто финансовые дела, скорее всего, вряд ли смогут продвинуться далеко.
– Видите ли, в Англии, – продолжал Стейн, – можно добиться бóльших успехов через благосклонность и дружбу в финансовых и светских группах, чем через отдельных людей, какими бы талантливыми они ни были. И если та или иная группа не знает вас, причем с положительной стороны, если она вас не приемлет, то вряд ли вы сможете добиться каких-либо успехов. Вы меня понимаете?
– Абсолютно, – ответил Каупервуд.
– Но перед этим у вас должно быть очень ясное понимание того, чтó, кроме обмена акций, будет вознаграждением для тех, кто сделал возможным столь выгодное для вас попадание в те или иные круги для проведения в жизнь ваших планов.
Пока Стейн говорил, Каупервуд расслабленно сидел на своем стуле и, казалось, слушал с достаточным пониманием, но внимательный наблюдатель заметил бы некоторую жесткость его взгляда и плотно сжатые губы. Он ясно понимал, что, говоря ему все это, Стейн проявляет снисходительность. Потому что он, конечно, был наслышан о скандалах, сопровождавших карьеру Каупервуда, и знал о том, что тот не был допущен в светское общество Чикаго и Нью-Йорка. И хотя Каупервуд проявлял крайнюю дипломатичность и вежливость, он все же принял его объяснение за то, чем оно и было на самом деле: объяснение человека, который имеет твердое положение в haut monde[24], человеку, которого этот свет отвергает. И тем не менее это ничуть не раздражало и не огорчало его. Напротив, вызвало у него ироническое изумление. Потому что он находился в выигрышном положении. Он был в положении человека, который мог сделать для Стейна и его друзей то, что никто другой сделать был не в состоянии.
Когда Стейн наконец замолчал, Каупервуд задал ему вопрос о подробностях этого понимания, но Стейн очень вежливо ответил, что, по его мнению, лучше будет, если ответ на этот вопрос даст Джонсон. Однако он в настоящий момент имеет в виду не только гарантию обмена трех на одну имеющихся у него акций линий «Дистрикт» и «Метрополитен», но и еще тайное и обязующее соглашение с Каупервудом, согласно которому он и Джонсон останутся частью этого важнейшего предприятия и получат защиту и финансовую выгоду от него.
И теперь, когда Стейн спокойно вытащил свой монокль и закрепил в правом глазу, чтобы с его помощью лучше разглядеть Каупервуда, тот выразил свою благодарность за личный интерес Стейна и его желание прояснить суть ситуации. Он уверен, что все проблемы могут быть решены к взаимному удовольствию. Однако существует проблема финансирования, которой будет вынужден заняться он лично. Ему, вероятно, в скором времени потребуется вернуться в Америку, чтобы собрать там деньги, прежде чем начинать разговоры с различными английскими держателями акций. Стейн согласился с этой точкой зрения.
Однако на уме у Каупервуда уже была ссудная компания, в которой ему принадлежит от сорока девяти до пятидесяти одного процента, эта компания предоставит кредит его лондонской компании, чтобы обеспечить владение и контроль над нею в случае катастрофы. Он этим займется.
Что же касается Бернис и Стейна, хорошо, он подождет и решит, что ему делать и с этим. Ему шестьдесят, и если не считать славы и общественного признания, то все остальное через несколько коротких лет не будет иметь особого значения. Вообще-то по причине безжалостного вихря обязанностей, угрожающего поглотить его, он начал чувствовать какую-то усталость. Иногда к концу хлопотливого дня ему казалось, что вся эта лондонская затея сплошная бессмыслица – не стоило ему заниматься этим. Да всего год или два назад он в Чикаго говорил себе, что если ему удастся продлить свою концессию, то он самоустранится от управления, отойдет от дел и отправится путешествовать. Он даже думал, что если Бернис наконец откажет ему и он снова будет сам по себе, то он сможет заключить своего рода мир с Эйлин и вернуться в свой нью-йоркский дом к таким развлечениям и деятельности, которые будут не слишком перегружать его заслуженный отдых.
И вот, пожалуйста. А к чему вся эта суета? Что он будет с нее иметь, кроме радостей с Бернис, тех радостей, которые, пожелай она чего-нибудь другого, он мог бы получить и без таких затрат. В то же время она и даже сам он говорили, что это его долг перед самим собой, перед своей жизнью, репутацией человека, обладающего огромной творческой энергией, фигурой первого ряда в мире финансов, обязанной завершить свою карьеру именно в таком кульминационном ключе. Но разве нельзя было сделать это, не ухудшая свою репутацию, не ставя под угрозу состояние? Сможет ли он с учетом устоявшегося о нем мнения в Америке вернуться и за довольно короткий промежуток времени собрать требующуюся сумму?
Короче говоря, его положение, как ни посмотри, было хлопотное и мучительное. Он чувствовал себя измотанным и обескураженным. Может быть, ощущал первое предупреждающее дыхание наступающей старости.
Этим вечером он после обеда поговорил с Бернис о своих планах. Предпочтительнее было бы, подумал он, если бы его в Нью-Йорк сопровождала Эйлин. Ему придется развлекать кучу народу, и это выглядело бы лучше, если бы рядом с ним была жена. Кроме того, в этот период они должны быть особенно осторожны, чтобы Эйлин, когда все висит на волоске, пребывала в хорошем настроении.
Глава 37
А тем временем Эйлин в Париже в конце месяца стала тем, кем объявляли ее новые друзья: «совсем другим человеком!» Она похудела на двадцать фунтов, цветá ее волос и ее глаз, ее настроение стали ярче, ее волосы были причесаны à la chanticleer[25], как это называла Сара Шиммель, ее платья были пошиты мьсе Ришаром, туфли он купила у мсье Крауссмайера – все как спланировал Толлифер. Она по-настоящему подружилась с мадам Режтадт, а шейх, хотя знаки его внимания досаждали ей, оказался забавным парнем. Она вроде бы нравилась ему такой, какая она есть, да что говорить, он, судя по всему, был готов завязать с ней роман. Но это его одеяние! Белое, из лучшего шелка и шерсти, перевязанное белым шелковым шнуром на талии. А его маслянистые черные дикарские волосы! И маленькие серебряные колечки в ушах! И длинные, тонкие, заостренные вверх красные кожаные туфли на ногах, явно не таких уж и маленьких. А этот ястребиный нос и темные пронзительные глаза! Если она являлась куда-нибудь с ним, то становилась частью шоу, все глазели на нее. А если она развлекала его в одиночестве, то ей то и дело приходилось избегать его ласк.
– Ну-ну, прошу вас, Ибрагим, – говорила она. – Не забывайте: я замужем и люблю моего мужа. Вы мне нравитесь, правда. Но вы не должны просить меня делать то, что я не хочу делать, потому что я не буду это делать, а если вы будете настаивать, я вообще перестану с вами встречаться.
– Но видите ли, – гнул свое шейх на вполне приличном английском, – у нас столько общее. Вы люблю играть, и я люблю играть. Нам нравится разговор, езда, рулетка, выигрыш на скачка. Но вы похож на меня, трезвомыслая, не очень… не очень…
– Вертлявая? – вставила Эйлин.
– Что вы иметь в виду – «вертлявая»? – спросил он.
– Ой, не знаю. – У нее было такое чувство, будто она разговаривает с ребенком. – Суетливая, непоседливая. – Она махала руками, демонстрируя неустойчивость как умственную, так и эмоциональную.
– Так? Так? Ха-ха! Вертлявая. Да, я понимай. Вы не вертлявая! Хорошая. Я вас очень нравится. Ха-ха. Очень. А меня? Вам меня нравится – шейх Ибрагим?
Эйлин рассмеялась.
– Да, вы мне нравитесь, – сказала она. – Мне, конечно, кажется, что вы слишком много пьете. И, я думаю, назвать вас добрым человеком нельзя – вы жестокий, эгоистичный, вы много чего такого. Но вы мне все равно нравитесь, и…
– Шшш, шшш, – зашипел шейх. – Это слишком для такой человек, как я. Если я не любить, я не спать.
– Ой, прекратите дурачиться! – воскликнула Эйлин. – Идите вон туда, пусть вам дадут выпить, а потом уходите и приходите вечером, отвезете меня на обед. Я снова хочу к мистеру Сабиналу.
Так, вполне пристойно, и проходили дни Эйлин.
Ее прежняя склонность к меланхолии прошла, и она стала чувствовать, что ее состояние не так безнадежно, как было прежде. Каупервуд написал ей, что собирается в Париж, и в ожидании его приезда она приготовила ему сюрприз в виде самого впечатляющего творения мсье Ришара. А Толлифер предложил отвезти его на обед в ресторан «Орсинья», маленькое занятное заведение, недавно им открытое. Оно было такое чарующее, расположено совсем рядом с Нотр-Дамом. Сабинал по такому случаю привезет в «Орсинья» вина, бренди, ликеры, аперитивы и сигары. А «Орсинья» под руководством Толлифера должен будет заказать трапезу, которую смогут оценить лишь настоящие гурманы. В этот раз именно Толлифер желал произвести впечатление. Среди гостей будут мадам Режтадт, влюбленный шейх и Мэриголд, которую не отпускал из Парижа ее интерес к Толлиферу и которая по его требованию примирилась с присутствием Эйлин.
– Вы и ваш муж, – сказал он Эйлин, – настолько привыкли к широко известным заведениям, что мне кажется, оригинальнее было бы для разнообразия заявиться в какое-нибудь место попроще.
И он объяснил ей свой план.
Чтобы наверняка обеспечить приезд Каупервуда, Толлифер уговорил ее послать ему настойчивое приглашение на обед, который они приготовили в его честь. Каупервуд получил телеграмму, улыбнулся и отправил ответ, подтверждающий свой приезд. К своему искреннему удивлению, по прибытию он увидел, что Эйлин стала физически привлекательнее, чем, как ему казалось, можно было стать в ее возрасте, а в особенности после всего, что ей пришлось пережить. Ее волосы превратились в настоящий вихрь локонов, которые подчеркивали хорошие очертания ее лица, а платье на ней акцентировало формы ее изрядно похудевшей фигуры.