Глава 40
Нью-Йоркская гавань, на берег с борта лайнера «Саксония» сходят Каупервуд и Эйлин. Газеты, знавшие о его публично выраженном желании начать действовать на площадке лондонской подземной дороги, теперь хотят узнать, кто станет его директорами, инвесторами, менеджерами, а еще не его ли люди неожиданно скупили – о чем сообщалось в прессе – большие партии простых и привилегированных акций «Дистрикта» и «Метрополитен». Он хитроумным ответом отвергает это предположение, которое, будучи опубликовано, заставило улыбнуться многих лондонцев и американцев.
Фотографии Эйлин, ее новые платья, упоминания о ее выходе в том, что называлось практически высшим светом на европейском континенте.
И одновременное путешествие Брюса Толлифера с Мэриголд, впрочем, в газетах не освещавшееся.
А Бернис в Бухте Приора добилась исключительных успехов местного масштаба. Поскольку она так умело до поры до времени скрывала свою проницательность за внешней простотой, невинностью и заурядностью, то теперь все были убеждены, что ее в свое время ждет выдающаяся и выгодная партия. Потому что она явно обладала даром избегать всего скучного, банального, распутного, а благосклонно принимала только людей традиционных, консервативных – как мужчин, так и женщин. Еще более обещающей чертой, как отметили ее новые друзья, было ее тяготение к непривлекательным женщинам – жена, к которой муж потерял всякий интерес, старая дева, незамужняя тетушка, – по рождению принадлежавших к свету, но так и не удостоившихся сладостного внимания любого рода. А она, с одной стороны, могла не бояться конкуренции более молодых и привлекательных хозяек и замужних дам, а с другой – знала: чем больше сердец одиноких женщин она завоюет, тем легче ей будет и дальше подниматься по социальной лестнице.
Не менее выигрышна была и ее склонность восхищаться абсолютно безобидными и учтиво воспитанными юнцами или наследниками титулов и социальных почестей. Да что говорить, молодые кураты и ректоры приходов на мили вокруг Бухты Приора уже были в выигрыше благодаря духовной мудрости этой молодой пришелицы. Ее спокойного появления на утренней воскресной службе в одной из соседних церквей Высокой английской церкви неизменно в сопровождении матери или одной или нескольких женщин старшего возраста, было достаточно, чтобы подтвердить все то хорошее, что говорилось про нее.
Так уж получилось, что в это же время Каупервуд в ходе своих связанных с его лондонскими планами мимолетных визитов в Чикаго, Балтимор, Бостон, Филадельфию, в святая святых банков и трастовых компаний, этих самых религиозных из американских институтов, совещался с персонами, которые могли бы стать для него и самыми полезными, и самыми влиятельными, и наиболее управляемыми. И вкрадчивым голосом говорил о стопроцентности более крупных и более постоянных прибылей, какие когда-либо извлекались из проекта подземной транспортной системы. И, невзирая на совсем недавние обвинения, предъявленные ему, его выслушивали с восхищением и искренним уважением. Да, в Чикаго бурчали, говорили о нем с презрением и ненавистью, но и в этом слышалась нотка зависти. Потому что этот человек являл собой силу, притягивавшую к себе, как всегда, заинтересованное и пристальное внимание.
Всего лишь за один месяц он решил все свои главные проблемы. Во многих местах были заключены предварительные соглашения о покупке акций его холдинговой компании, создание которой намечалось в ближайшее время с целью вступить по владение всеми лондонскими линиями. За каждую акцию поменявших владельца линий предполагалось выдавать три акции его собственной главной компании. И вот он уже мог возвращаться в Англию – оставалось провести только несколько незначительных встреч в Чикаго, связанных с его местной собственностью. И он бы вернулся, если бы не одна из новых встреч из разряда старых и привычных. Такое – когда его имя выставлялось в дурном свете перед общественностью – в прошлом случалось нередко: амбициозные и привлекательные женщины обращались к нему, потому что его богатство, слава и личное обаяние были неотразимы. И теперь в связи с необходимым посещением Балтимора состоялась одна из ярких встреч такого рода.
Это случилось в отеле, где он остановился. И ему в то время показалось, что эта встреча ничуть не затмила его любовь к Бернис. Тем не менее в полночь, когда он только вернулся из дома президента Мерилендской трастовой компании и сидел за письменным столом, делал памятные записи по только что состоявшемуся разговору, в дверь раздался стук. Когда он отозвался, женский голос сообщил ему, что с ним желает поговорить родственница. Он улыбнулся, потому что за всю жизнь не помнил такого способа подобраться к нему. Он открыл дверь и, увидев пришедшую к нему девушку, тут же решил, что игнорировать ее не следует, потому что она сразу же вызвала его любопытство. Она была молода, стройна, среднего роста, напористая и привлекательная. Ее черты были так же красивы, как ее платье.
– Родственница? – сказал он с улыбкой, впуская ее.
– Да, – ответила она с необыкновенным спокойствием. – Я ваша родственница, хотя, может быть, вы и не сразу в это поверите. Я внучка брата вашего отца. Хотя моя фамилия по отцу – Мэрис. Фамилия моей матери Каупервуд.
Он попросил ее сесть, а сам расположился напротив нее. Она смотрела на него большими круглыми немигающими глазами цвета неба с серебром.
– И откуда же вы родом? – спросил он.
– Цинциннати, – ответила она. – Хотя моя мать родилась в Северной Каролине. А вот ее отец был родом из Пенсильвании, и жил он недалеко от того места, где родились вы, мистер Каупервуд, – он из Дойлстауна.
– Все верно, – сказал он. – У моего отца был брат, который жил когда-то в Дойлстауне. К тому же могу добавить, что у вас каупервудовские глаза.
– Спасибо, – сказала она и продолжила смотреть на него так же пристально, как он на нее. Потом она, ничуть не смущенная его взглядом, добавила: – Вам это может показаться странным – мой приход к вам сюда в этот час, но я тоже остановилась в этом отеле. Я танцовщица, и моя компания на этой неделе выступает здесь.
– Возможно ли такое – чтобы мы, квакеры, посвящали себя таким странным занятиям?
– Да, – ответила она, тепло улыбнувшись, улыбка у нее была сдержанная, но в то же время щедрая, наводила на мысли о воображении, любви, умственной силе и чувственности. Он ощущал эту силу в полной мере, наблюдая за ней. – Я только что из театра, – продолжала она. – Но я читала о вас и видела вашу фотографию в здешних газетах, а поскольку всегда хотела познакомиться с вами, то решила, что более удобного случая мне не представится.
– И вы хорошая танцорка? – спросил он.
– Я бы хотела, чтобы вы пришли, посмотрели и решили сами.
– Я собирался сесть на поезд в Нью-Йорк завтра утром, но, если вы позавтракаете со мной, я думаю, что мог бы задержаться.
– Конечно, позавтракаю, – сказала она. – Но знаете, я много лет представляла этот мой разговор с вами. Как-то раз, два года назад, когда мне никак не удавалось найти работу, я написала вам письмо, но потом порвала его. Дело в том, что мы – бедные Каупервуды.
– Жаль, что вы не отправили то письмо, – заметил он. – А что вы мне хотели написать?
– Ой, о том, какая я талантливая, о том, что я ваша внучатая племянница. И если мне дать шанс, то я наверняка стану великой танцоркой. А теперь я рада, что не отправила вам то письмо, потому что я теперь здесь с вами, и вы можете сами увидеть меня в танце. Кстати, – продолжила она, не спуская с него магнетического взгляда голубых глаз, – наша компания открывает летние гастроли в Нью-Йорке, и я надеюсь, вы меня и там увидите.
– Ну, если вы танцуете так же хорошо, как выглядите, то вы должны произвести сенсацию.
– Я буду ждать, что вы скажете об этом после представления. – Она шевельнулась, словно собираясь уходить, но осталась сидеть.
– Как, вы сказали, вас зовут? – спросил он наконец.
– Лорна.
– Лорна Мэрис, – повторил он. – Это и ваше сценическое имя?
– Да, я как-то думала поменять его на Каупервуд – думала, может быть, так вы услышите обо мне. Но потом решила, что для танцорки это имя не так хорошо, как для финансиста.
Они продолжали смотреть друг на друга.
– Сколько вам лет, Лоррна?
– Двадцать, – просто ответила она. – Вернее, будет в ноябре.
Последовавшее за этим молчание было полно смысла. Глаза говорили все, что могли сказать. Еще несколько секунд, и он всего лишь сделал движение пальцем. Она поднялась и быстрым шагом подошла к нему, почти танцуя на ходу, и бросилась в его объятия.
– Красавица! – сказал он. – И пришла вот так… ты очаровательна.
Глава 41
Каупервуд со смятенными мыслями простился с Лорной на следующий день в полдень. На протяжении всего того времени, что длилась эта лихорадка, диктовавшая свою волю каждой его клетке, каждому движению, он тем не менее не забывал о Бернис. Глупо утверждать, что огонь, предоставленный самому себе, ничем не ограничиваемый, не сожжет дом. И не было никаких сил, сдерживающих или даже способных в сложившихся обстоятельствах удержать либо Каупервуда, либо Лорну. Но когда она оставила его и ушла в театр, его мозг вернулся к нормальному функционированию и занялся изучением аномалий, какие являли собой Лорна и Бернис. На протяжении всех восьми лет его пожирало желание и одновременно невозможность его реализации в отношении Бернис, а в последнее время он поддался власти ее физического и эстетического совершенства. И все же он позволил этой более грубой, но все еще прекрасной силе затмить и даже временно частично выдавить Бернис из его памяти.
Оставшись один в своем номере, он спрашивал себя, виноват ли он. Он не искал этого последнего искушения, оно само пришло к нему. И пришло так неожиданно. И, кроме того, в его душе оставалось место и даже потребность в разнообразии ощущений, в разнообразии источников и потоков наслаждения. Да, он когда-то сказал Бернис в снедавшей его лихорадке вожделения к ней и почти постоянно с тех пор повторял, что она – вершина его существования. И, по существу, так оно и было на самом деле. И тем не менее вдруг здесь и сейчас появилась эта всепоглощающая и всеподавляющая сила в лице Лорны, и силу эту можно было определить как таинственное и непреодолимое обаяние нового и неизведанного, тем более что речь шла о молодости, красоте и сексе.