акая она есть, даже наслаждаться ею. Он был богат. Он был на свой манер не лишен талантов. Он имел титул.
– Но я и пальцем не пошевелил, чтобы заработать или заслужить хоть кроху из того, что имею, – признался он в какой-то момент.
– В это легко верится, – рассмеялась Бернис.
– Но я такой, какой я есть, – продолжал он, игнорируя ее замечание. – Мир несправедлив, в нем много даров для одних и ничего – для других.
– В этом я совершенно с вами согласна, – сказала Бернис, внезапно посерьезнев. – Жизнь, кажется, полна сумасшедших предопределенностей, некоторые из них прекрасны, некоторые ужасны, или постыдны, или жестоки.
Стейн продолжил рассказывать про свою жизнь. Его отец, сказал он, хотел, чтобы он женился на дочери его друга, тоже графа. Но, по словам Стейна, между ними не было достаточного взаимного притяжения. А позднее, в Кембридже, он решил отложить женитьбу на более поздние времена, когда успеет повидать мир.
– Но меня тревожит, – сказал он, – что я, кажется, обрел привычку путешествовать. А между путешествиями у меня есть Лондон, Париж, Трегазаль и Бухта Приора, когда в доме нет арендаторов.
– А меня тревожит другое, – сказала Бернис, – меня тревожит вопрос: на что одинокому холостяку столько домов?
– Они обслуживают мою первейшую потребность. А она состоит в приеме гостей, – ответил он. – В наших краях без этого не обойтись, как вы, должно быть, уже поняли. Не заметить этот трудно. Но, кроме того, я еще и работаю. И иногда до изнурения.
– Ради удовольствия работать?
– Да, пожалуй. По крайней мере, работа позволяет мне примиряться с самим собой, устанавливает баланс, который я нахожу здоровым.
И он принялся излагать свою излюбленную теорию, согласно которой титул ничего не значит, если владелец этого титула не имеет никаких личных достижений. Кроме того, развитие мира определяется сегодня людьми, которые работают в области науки и экономики, а его более всего интересует экономика.
– Но я не об этом хочу говорить, – заключил он, – я хочу поговорить о Трегазале. Он расположен на отшибе и, слава богу, довольно неустроен для обычного приема гостей. А потому, когда мне хочется собрать кучу народа, мне приходится заниматься планированием. Там все резко контрастирует с тем, что обычно происходит в Лондоне, там все другое, и я часто использую Трегазаль как некую отдушину.
Бернис сразу же почувствовала, что он хочет добиться лучшего взаимопонимания между ними. И будет лучше, подумала она, если она раз и навсегда положит этому конец прямо сейчас. Но что-то в ней воспротивилось этому в отношении человека, взгляд которого на мир был так же широк, как и ее взгляд. Она, глядя на ходу на Стейна, даже подумала: а что, если сказать ему о ее истинных отношениях с Каупервудом? Ведь тогда Стейн, может быть, не позволит своим природным инстинктам взять верх над благовоспитанностью, приверженностью нормам поведения, принятым в обществе. Потому что ведь он в конечном счете теперь связан с Каупервудом и финансовыми обязательствами и, вероятно, уважает Каупервуда в достаточной степени, чтобы распространить это уважение и на нее.
В то же время она испытывала к нему влечение и решила отложить разговор на вечер. Но на следующее утро и вскоре после восхода, стоило им встретиться за ранним завтраком и последующей верховой поездкой, все началось снова. Он продолжал говорить, что убегает в Трегазаль не только для нескольких дней отдыха, но и для того, чтобы со свежей головой поразмыслить над важными финансовыми вопросами, требовавшими его внимания.
– Видите ли, я позволил себе взвалить на свои плечи массу работу в связи с планами вашего опекуна касательно лондонской подземки, – доверительно сказал он. – Может быть, вам известно, у него довольно сложная программа, для которой, как он считает, ему понадобится моя помощь. И я пытаюсь понять, могу ли я и в самом деле быть ему полезен.
Он замолчал, словно проверяя, найдется ли ей что-нибудь сказать на это.
Но Бернис, чья кобыла трусила рядом с конем Стейна, была исполнена решимости никак не выражать своего мнения на этот счет. Поэтому теперь она ответила:
– Хотя мистер Каупервуд мой опекун, его финансовые дела для меня тайна за семью печатями. Меня больше интересуют те прекрасные вещи, которые можно купить за деньги, чем то, как эти деньги добываются.
Она неуверенно улыбнулась ему.
Стейн на мгновение остановил своего коня, повернулся к ней и воскликнул:
– Господи боже, вы же думаете точно, как я. Я часто недоумеваю: если человек любит красоту, как люблю ее я, то зачем ему соваться в практические дела в какой-либо форме. Я нередко спорю сам с собой по этому поводу.
И Бернис снова стала сравнивать Стейна с ее агрессивным и безжалостным любовником. Финансовый гений Каупервуда и его жажда власти в какой-то мере смягчались его любовью к искусству и красоте. Но сильно развитое эстетическое чувство Стейна доминировало в нем, а кроме того, он, как и Каупервуд, владел богатством, имел собственное лицо, а еще то, чего никогда не сможет иметь Каупервуд: благородного титула, признаваемого миром. Это различие привлекало ее, поскольку она явно произвела сильное впечатление на Стейна. Английский аристократ против Фрэнка Каупервуда, американского финансиста и магната городского рельсового транспорта.
Она ехала под кронами деревьев на серой в яблоках кобыле и пыталась представить себя леди Стейн. У них даже мог бы родиться сын, наследник графского титула. Но потом она, увы, вспомнила о своей матери, печально известной Хетти Старр из Луисвилла, и о собственных сомнительных отношениях с Каупервудом, которые в любой момент могут быть выставлены в скандальном свете. Потому что еще есть Эйлин и вероятная ярость Каупервуда с последующей враждой, которая с учетом его изобретательности в том, что касается интриги и мести, может принять любую форму. Перед пеклом реальности ее прежняя восторженность исчезла, как туман. На мгновение она чуть не замерла, осознав, чем чревато ее нынешнее положение, но секунду спустя немного успокоилась, услышав голос Стейна:
– Вы позволите мне сказать вам, что ваши блеск и понимание не уступают вашей красоте?
На что Бернис, несмотря на охватившую ее тревогу, весело помахала ему в ответ.
– Почему не позволить? Вы предполагаете, что я буду отвергать все то, чего не заслуживаю?
Стейн был заинтригован еще сильнее и пришел к мысли, что отношения между нею и Каупервудом могут быть и вполне нормальными. Потому что Каупервуду никак не меньше пятидесяти пяти – шестидесяти лет. А Бернис, судя по ее виду, никак не больше восемнадцати или девятнадцати. Может быть, она его незаконнорожденная дочка. С другой стороны, а разве исключено, что Каупервуд надеется привлечь ее подарками и вниманием, дождем просыпающимися на нее и ее мать? Потому что, изучая миссис Картер, Стейн почувствовал нечто такое, чему не смог найти объяснения. Она явно была матерью Бернис – сходство между ними не оставляло сомнений на сей счет. Он был озадачен. Но теперь он хотел взять ее в Трегазаль и, размышляя над тем, как сделать это, произнес следующую тираду:
– С одним я должен вас непременно поздравить, мисс Флеминг. Я хочу сказать, что опекун у вас блестящий. Я считаю его человеком исключительно талантливым.
– Да, он такой и есть, – сказала она. – И мне приятно знать, что вы с ним сотрудничаете. Или собираетесь сотрудничать.
– Кстати, вы не знаете, когда он собирается возвращаться из Америки?
– В последний раз он дал о себе знать из Бостона, – ответила она. – У него было много работы в Чикаго и других местах. Я не знаю, когда он собирается возвращаться.
– Когда он вернется, может быть, я буду иметь удовольствие развлечь вас всех вместе, – сказал Стейн. – Но есть и Трегазаль, как вы знаете. Неужели это нужно откладывать до возвращения мистера Каупервуда?
– Пожалуй, нужно. Еще недели три-четыре. Мама неважно себя чувствует, и сейчас для нее главное оставаться здесь и отдыхать.
Она одобрительно улыбнулась ему, одновременно чувствуя, что по возвращению Каупервуда или если она найдет время написать ему письмо или отправить телеграмму, все можно будет устроить. Лично ей очень хотелось принять это приглашение. И эта дружба с одобрения Каупервуда, пусть и в его отсутствие, может продвинуть его дела со Стейном. Она сегодня же напишет Каупервуду.
– Но недели через три-четыре, как вы считаете, это будет возможным? – спросил Стейн.
– Я в этом уверена. И ничто не доставит нам большего удовольствия, заверяю вас.
И Стейн принял это противоречивое согласие с самой большой любезностью, на какую был способен. Потому что эта юная американская красавица явно не нуждалась ни в нем, ни в Трегазале, ни в его связях среди английской знати. Она была личностью самодостаточной, и принимать ее следовало такой, какая она есть.
Глава 44
Хотя Бернис и сомневалась в правильности решения развивать эту неожиданную дружбу, задержка Каупервуда отчасти создавала благоприятную почву для ее отношений со Стейном. Он уже написал, что до президентских выборов не сможет вернуться в Лондон, хотя истинной причиной была Лорна. Кроме того, проницательно добавил он, если он не сможет вернуться в ближайшем будущем, он пошлет за ней, чтобы они встретились в Нью-Йорке или Чикаго.
Его письмо заставило ее задуматься, но никаких подозрений оно не вызвало. И ничего бы в этом смысле не случилось, если бы не газетная вырезка, отправленная Эйлин и доставленная Бернис через неделю после ее разговора со Стейном. Как-то утром она, перебирая почту в восточной спальне коттеджа, обнаружила безликий конверт, отправленный на ее нью-йоркский адрес, а оттуда пересланный в Англию. В конверте она обнаружила фотографии и описания Лорны Мэрис, а также статью, вырезанную из «Городских новостей», в которой она прочла:
Слухи о пикантной новости, передающиеся теперь из уст в уста, касаются международно известного мультимиллионера и его новой протеже – танцовщицы и его нынешней фаворитки. Новость в том виде, как ее пересказывают, романтична до крайности. Утверждается, что этот джентльмен, знаменитый своими финансовыми победами в одном городе на Среднем Западе, а также пристрастием к молоденьким и хорошеньким девицам, познакомился в одном из далеких городов с самой прекрасной и самой знаменитой звездой Терпсихоры в этом сезоне и, видимо, мгновенно одержал над ней победу. Как бы велико ни было богатство этого мецената, как бы ни был он знаменит своими экстравагантными расходами, ей не было предложено оставить сцену и поехать с ним в Европу – откуда он недавно приехал в поисках капитала для своего последнего предприятия – а скорее его влюбленность стала причиной того, что его, видимо, уговорили остаться здесь. Европа ждет, но главное финансовое предприятие его жизни приостановлено для того, чтобы он мог купаться в лучах славы этой последней звезды сцены. Почитатели в шелковых шляпах напрасно ждут у служебного выхода, потому что частная машина увозит ее навстречу таким утехам, о каких мы можем только догадываться. Атмосфера клубов, ресторанов, баров накалена разговорами об этом романтическом приключении. Потому что никто не знает, чем оно завершится, и уж конечно, Европу нельзя заставлять ждать вечно. Veni, vidi, vici!