Поначалу Бернис испытала скорее удивление, чем потрясение. Любовь к ней Каупервуда, а также его казавшаяся безусловной удовлетворенность ее обществом и его работой заставила ее поверить, что она в безопасности, по крайней мере на какое-то время. И в то же время, разглядывая фотографии Лорны, она сразу же обратила внимание на чувственный огонь, который заметно оживлял личность этой фаворитки. Правда ли это? Неужели он нашел другую и так скоро? Она несколько мгновений не могла простить ему этой замены. Всего два месяца прошло с того дня, когда он называл ее квинтэссенцией утонченной женственности, говорил, что она одна может не бояться непостоянства или конкуренции. И все же он был в Нью-Йорке, и никакой убедительной причины, кроме Лорны, его там не держало. А он писал ей всякую ерунду про президентские выборы.
Она постепенно раскалялась все сильнее и сильнее. Ее серо-голубые глаза стали холодными. Но в конечном счете ей на помощь пришел здравый смысл. Разве сама она не владела собственным убийственным оружием? Был Тэвисток, пусть он и пустышка, щеголь, но его с матерью часто включают в список приглашенных на прием в королевский дворец. Были другие: косые взгляды, оценивающие глаза десятков весьма важных в этом новом для нее мире и в то же время привлекательных персон, словно говоривших: «Подумай обо мне!» И, наконец, был еще и Стейн.
Но какими бы ненавистными по отношению к Каупервуду ни казались эти ее мысли, в них не чувствовалось отчаяния. Потому что он был ей небезразличен. Они оба понимали, сколько истинных ценностей стало доступно им благодаря друг другу. Она была ошеломлена, уязвлена, испугана, очень зла, но не безоговорочно. Разве она сама не задавала себе вопроса, сможет ли она с ее привязанностью и темпераментом заставить его отказаться от прежних привычек и настроений? И она признавалась себе или верила отчасти, что нет, не сможет. В лучшем случае она надеялась на то, что сочетания их качеств и интересов будет достаточно, чтобы удержать обоих в рамках установившихся отношений, которые будут соблазнительными и уж как минимум выгодными обоим. И что же – неужели теперь она готова сказать себе и так скоро сказать, что все это рухнуло? Думая о своем и о его будущем, она не готова была согласиться с этим. То, что происходило с ней до сего дня, было слишком прекрасным.
Она уже отправила Каупервуду письмо, в котором писала о приглашении от Стейна, и собиралась дождаться его ответа. Но теперь, имея перед глазами это свидетельство его измены и независимо от того, каким будет ее окончательное решение по Каупервуду, она решила принять приглашение его светлости, поощрить его интерес к ней. А потом уж она решит, что ей делать с Каупервудом. Особенно ее интересовало, какое впечатление произведет на него нескрываемый интерес к ней Стейна.
И потому она написала Стейну, что, поскольку ее матери стало значительно лучше и теперь ей было бы полезно сменить обстановку, она будет рада принять его второе приглашение, которое прибыло несколько дней назад.
Что же касается Каупервуда, она решила перестать писать ему. И поскольку она никоим образом не собиралась компрометировать себя со Стейном, не имела она намерений и делать что-либо такое, что привело бы к разрыву ее отношений с Каупервудом. Лучше подождать – посмотреть, какое впечатление на него произведет ее молчание.
Глава 45
А тем временем в Нью-Йорке Каупервуд, казалось, продолжал безмятежно наслаждаться своей новой страстью, но под поверхностью и при этом очень близко к ней были мысли о Бернис. Как это почти всегда происходило с ним, его чисто чувственные порывы были ограничены во времени. В его потоке крови был что-то такое, что в свой срок неизбежно вызывало неожиданное и – даже для него самого – необъяснимое исчезновение интереса. Но теперь, после Бернис, он поймал себя на том, что его беспокоит тревожная мысль, будто сейчас и впервые в его жизни он на прямом пути к потере, которая не будет чисто чувственной, а потому может оказаться опустошительной не только эстетически, но и интеллектуально. Она одна из всех женщин привнесла в его жизнь нечто большее, чем ум и страсть, нечто, чувственно связанное с красотой и полетом мысли.
А теперь еще две другие причины заставляли его задуматься. Первая и самая главная была письмо от Бернис, которым она сообщала ему о визите Стейна в Бухту Приора и его приглашении ей и матери посетить Трегазаль. Это не на шутку взволновало Каупервуда. Потому что интеллектуальное и физическое обаяние Стейна не вызывало у него сомнений. И он чувствовал, что эти качества Стейна найдут отклик у Бернис. Следует ли ему тут же прекратить роман с Лорной и вернуться в Англию, чтобы пресечь всякие поползновения со стороны Стейна в отношении Бернис? Или ему следует еще немного задержаться, чтобы до дна выпить чашу наслаждений с Лорной и таким образом показать Бернис, что он ничуть не ревнует ее, может со спокойным сердцем терпеть такого знатного и компетентного соперника и таким образом убедить ее, что с ним она будет в большей безопасности, чем со Стейном?
Но на его настроение повлияла и еще одна проблема: внезапная и неожиданная болезнь Кэролайн Хэнд. Из всех женщин, предшествовавших Бернис, Кэролайн была самой полезной. И ее умные письма по-прежнему убеждали его в неизменной ее преданности и желали ему успехов в лондонском проекте. Но недавно от нее пришло письмо, которым она сообщала, что ей предстоит операция по удалению аппендикса. Она пожелала увидеть его – хотя бы на час или два. Она о многом хотела сказать ему. И поскольку он вернулся в Америку, то, может быть, сумеет вырваться к ней. Сочтя это своим долгом, он решил съездить в Чикаго и увидеться с ней.
Ни разу за всю его жизнь не было у него случая, чтобы и самая легкая болезнь потребовала его посещения прежней любовницы. Все его связи были такими радостными, юными, проходящими. И теперь его приезда в Чикаго в поисках Кэрри, как он ее называл, страдающей от боли в ожидании операции, было достаточно, чтобы он серьезно задумался о бренности человеческого бытия. Кэролайн вызвала его, имея в виду в первую очередь выслушать его совет. Исходя из предположения, что все может обернуться не так хорошо, как хотелось бы, сказала она довольно веселым голосом, она просит его проследить, чтобы были выполнены некоторые ее желания. Ее сестра жила в Колорадо с двумя детьми, Кэролайн их любила и хотела, чтобы они унаследовали известные Каупервуду облигации – он когда-то сам посоветовал ей купить их, и теперь они в порядке доверительного управления лежали в его нью-йоркском банке.
Он поспешил заверить Кэролайн, что в ее возрасте – он на двадцать пять лет старше ее – рано готовиться к смерти, но в то же время предосторожность не помешает. Она, конечно, может умереть, все они смертны – Лорна, Бернис, кто угодно. И как на самом деле тщетна его краткосрочная борьба, в которую он с почти юношеским энтузиазмом ввязывается в шестьдесят лет, тогда как Кэролайн в тридцать пять боится проиграть схватку. Странно. Грустно.
И все же ее предчувствия оправдались, и она умерла через сорок восемь часов после того, как легла в больницу. Узнав о ее смерти, он счел за благо немедленно покинуть Чикаго, поскольку в городе было известно об их любовной связи. Однако перед отъездом он вызвал одного из своих чикагских юристов и оставил ему инструкции относительно того, что тот должен сделать.
И все равно ее смерть не давала ему покоя. Она была такой красивой, такой яркой, такой умной даже в тот момент, когда ее увезли в больницу. Перед тем как покинуть дом и после того, как он выразил сожаление, что не может проводить ее, последними ее словами были: «Ты знаешь меня, Фрэнк, я чертовски хорошо пою соло. Но ты не уезжай, пока я не вернусь. Во мне еще осталось духа на несколько дуэтов».
А потом она не вернулась. И с ней ушло одно из самых ярких его чикагских воспоминаний того времени, когда он вел свою жестокую борьбу и мог уделить ей только жалкие минуты. А теперь Кэролайн не стало. Эйлин тоже по большому счету ушла, сколько бы ему ни казалось, что она оставалась рядом. Ушла Хегенин, как ушла и Стефани Платоу и другие. А он продолжал свой путь. Сколько еще ему осталось? Его вдруг переполнило всеподавляющее желание поскорей вернуться к Бернис.
Глава 46
Однако избавиться от Лорны оказалось не так-то просто. Потому что она, как Бернис, или Арлетт Уэйн, или Кэролайн Хэнд, или любая другая из дюжины его прошлых чаровниц, была не лишена хитрости. А иметь великого Каупервуда в роли поклонника было слишком лестно, чтобы отдать его без боя.
– Ты надолго в Лондон? Ты будешь мне часто писать? Ты вернешься на Рождество? Ты знаешь: уже решено, и мы остаемся в Нью-Йорке на всю зиму. Даже поговаривают, что мы отсюда отправимся в Лондон. Ты будешь рад, если я там появлюсь?
Она сидела у него на коленях и шептала ему в ухо. Она добавила, что, если приедет в Лондон, то из-за Эйлин и его тамошних дел будет такой же ненавязчивой, как и здесь, в Нью-Йорке.
Но Каупервуд, думая о Бернис и Стейне, вынашивал совсем другие планы. Да, что касается чувственной стороны, то Лорна была способна устроить настоящий праздник плоти, но в социальном, эстетическом и дипломатическом плане она никак не была ровней Бернис, и он уже начал ощущать разницу. Нет, отношениям с ней нужно положить конец. Раз и навсегда.
Несмотря на множество писем и телеграмм, которые он отправил в ответ на письмо Бернис о приглашении от Стейна и о ее намеком выраженном желании принять его, Бернис ему так и не ответила. И потому он понемногу стал связывать ее молчание со статьей в «Городских новостях». Его всегда телепатический мозг решил теперь, что больше писать не следует, что нужно немедленно уезжать в Лондон.
И вот как-то утром после проведенной с Лорной ночи, когда она одевалась на встречу с кем-то за ланчем, он начал мостить дорожку к своему уходу.
– Лорна, нам с тобой нужно поговорить. О нашем расставании и моем возвращении в Лондон.