В то же самое время два обстоятельства радовали и беспокоили Бернис одновременно. Одно из них заключалось в том, что Стейн, казалось, все больше и больше увлекается ею, а другое было новым приглашением: после ее посещения Трегазала он среди прочего предложил совершить до конца осени на его яхте «Айола» совместное путешествие, участниками которого должны были стать она с матерью и чета Каупервудов. Это путешествие может включать остановку в Каусе, где в это время, весьма вероятно, будут находиться король Эдуард и королева Александра, и он будет рад представить всех их величествам, поскольку король и королева были старинными друзьями его отца.
При упоминании Эйлин Бернис пережила умственный ступор. Потому что если в это путешествие отправится Эйлин, об участии в нем Бернис или ее матери не могло быть и речи. Если же Эйлин не отправится в это путешествие, то Стейну нужно будет предъявить какое-то непробиваемое объяснение. Если она и Каупервуд примут приглашение, это означает, что они должны будут прийти к дипломатическому, пусть и не вполне благодушному соглашению, а для нее в данный момент это не очень желательно. Если она не поедет с Каупервудом или отправится в путешествие без него, это будет означать устранение его из ее жизни. И опять это потребует объяснений и перестроек, вероятно, роковых для всех участников.
Ввиду ее нынешнего негодования в адрес Каупервуда она не могла принимать быстрые решения. Несмотря на все ее мечты, связанные со Стейном, ей было вполне очевидно, что без доброй воли Каупервуда она не сможет выпутаться из всевозможных осложнений, которые ожидали ее. Разозленный в достаточной мере, он сможет уничтожить ее в одну минуту. Впав в достаточной мере в безразличие, он может позволить Эйлин сделать это. Кроме того, обдумывая все возникшие обстоятельства, она вдруг поняла, что ее темперамент, а также ее общее мировосприятие ближе к Каупервуду, а не Стейну. Сильнее всего она становилась, когда ее дополнял он. И, взвесив все, что можно было взвесить в связи со Стейном, она поняла, что остается один непреложный факт: Стейн не может сравниться с Каупервудом по напористости, изобретательности, естественности или человеческим качествам, с которыми он идет по жизни. И именно эти качества прежде всего остального привели ее к пониманию того, что она хочет быть с Каупервудом больше, чем с кем-нибудь другим, слышать его голос, видеть его жесты, ощущать его энергию и кажущийся бесстрашным подход к жизни. И только когда он был с ней, чувствовала она, как становится сильнее, а без его бравой поддержки какими будут ее личные реакции на все это? И она была вынуждена, выслушав предложение Стейна, дать пространный ответ, что, мол, ее опекун временами бывает странно упрямым и непредсказуемым и она вынуждена оставить его, Стейна, приглашение в подвешенном состоянии до возвращения Каупервуда в Англию. В то же время, добавила она с улыбкой, сама она ничего бы так не хотела, как отправиться в подобное путешествие. И если он предоставит ей возможность решать, то, вероятно, все можно будет устроить в лучшем виде.
Когда Каупервуд добрался до отеля, его ждало веселое, хотя и немного формальное приветствие от Бернис, не содержащее ни малейших намеков на какие-либо трудности. Он, однако, был из тех людей, который не только мог чувствовать опасность, но и ясно воспринимать эмоциональные мысли других, если эти мысли касались его, и он уже ощущал недружелюбные волны, исходящие от нее. Что говорить, задолго до его прибытия в Англию он проникся убеждением, что Бернис известно о его романе с Лорной. Он чувствовал это каким-то неведомым органом в области солнечного сплетения. От этого он пришел в боевую готовность, заострил свой ум, чтобы не оплошать перед любыми неожиданностями. Он уже решил, что не будет прибегать ни к каким уверткам, а, прощупав настроение, посмотрев, как ведет себя Бернис, станет действовать соответствующим образом.
И вот Бухта Приора, расцвеченная в осеннее настроение слегка покрасневшими и пожелтевшими листьями. На реке даже в полдень, в час его приезда, висели клочья тумана. А подъехав поближе, он очень живо почувствовал яркость тех летних дней, которые он мог бы провести здесь с Бернис. Но сейчас ему предстоял откровенный разговор с нею, и он собирался дать ей еще раз почувствовать его таким, какой он есть. Этот метод не раз показал себя продуктивным и эффективным в других трудных ситуациях, и теперь он утешался мыслью о том, что он сработает и еще раз. И потом, на другую чашу весов против Лорны он ведь может поставить Стейна? Виновата она или нет, нужно дать понять Бернис, что и ее позиция не лишена шаткости.
Когда он въехал на территорию коттеджа, ему приветственно поклонился Пигготт, садовник, чья фигура маячила за живой изгородью, которую он подравнивал. На выгуле за конюшнями Стейна разогревались на осеннем солнышке лошади, а у дверей конюшни два конюха возились с упряжью. Навстречу ему по газону шла миссис Картер – она явно была не в курсе проблем, которые беспокоили его и ее дочь, потому что на ходу расплывалась в улыбке. Из такого доброжелательного приема он заключил, что Бернис, вероятно, не делилась с матерью самым сокровенным.
– Ну как тут у вас дела? – спросил он, подойдя к миссис Картер и пожимая ей руку.
Бернис, судя по словам матери, чувствовала себя, как всегда, превосходно, а теперь в музыкальной комнате играла на рояле. Доносившиеся из окна звуки «Сцены в купеческих рядах» Римского-Корсакова подтверждали это.
На мгновение Каупервуду показалось, что ему, как и в случае с Эйлин, придется выуживать ее из дома и начинать какие-то раздраженные объяснения того или иного рода, но не успел он додумать эту мысль, как музыка прекратилась, и она появилась в дверях, как всегда, уверенная в себе и улыбающаяся. Наконец-то он вернулся! Как это прекрасно! Как он жил-поживал? Как прошло плавание? Она так рада его видеть. Она побежала к нему, целовать не стала, что он тут же отметил, но в остальном вела себя так, словно никакие тревожные мысли не беспокоили ее. Напротив, она выглядела вполне восторженной, когда добавила, что он приехал как раз вовремя, чтобы насладиться ласкающими взгляд осенними видами, с каждым днем это место становится лишь красивее. И Каупервуд на минуту присоединился к этому притворству, спрашивая себя, как долго оно будет длиться, прежде чем разыграется настоящая буря. Но поскольку веселость Бернис не сникала, напротив, продолжилась приглашением пройти в плавающий дом и выпить коктейль, он оборвал ее.
– Прогуляемся по бережку, если ты не возражаешь, Беви? – С этим словами он взял ее под руку и повел вниз по тропинке, петляющей под кронами деревьев. – Беви, я должен сказать тебе кое-что, прежде чем мы займемся чем-нибудь. – Он уставился на нее жестким, холодным взглядом, и мгновенно ее манеры изменились.
– Ты меня извинишь на минутку, Фрэнк, мне нужно сказать пару слов миссис Эванс…
– Нет, – решительно сказал он, – не уходи, Беви. Я хочу с тобой поговорить кое о чем гораздо более важном, чем миссис Эванс и все остальное. Я хочу рассказать тебе о Лорне Мэрис. Возможно, ты знаешь о ней, но я все равно хочу тебе рассказать.
Он говорил, а она молча слушала его, неслышно и ровно идя рядом.
– Ты знаешь про Лорну Мэрис? – спросил он.
– Знаю. Мне из Нью-Йорка прислали газетную вырезку и несколько фотографий. Она очень красивая.
Он отметил ее сдержанность. Никаких сетований. Никаких уточнений. И в то же время он чувствовал, что тем важнее ему узнать ее истинное настроение.
– Как это непохоже на все, что я тебе говорил, правда, Беви?
– Да, непохоже. Но ты ведь не собираешься мне говорить, что раскаиваешься, я надеюсь.
Уголки ее губ говорили о тонкой иронии ее слов.
– Нет, Беви. Я тебе расскажу только то, что случилось. А там суди сама. Ты хочешь услышать это?
– Не очень. Но если ты и вправду хочешь говорить об этом – пожалуйста. Я думаю, что догадываюсь, как это произошло.
– Беви! – воскликнул Каупервуд. Он остановился и посмотрел на нее, в каждой его черточке – восхищение и искренняя любовь. – Мы… по крайней мере я… так ни к чему не придем. Я тебе это рассказываю по одной причине: хочу, чтобы ты знала: ты мне по-прежнему очень дорога. Это может показаться мелким и фальшивым после всего, что случилось, после того как мы расстались, но я верю: ты знаешь, что так оно и есть. Ты знаешь, и я знаю, что есть личностные ценности, которые не измеряются только физической красотой или сексуальными наслаждениями. В выборе между двумя красивыми женщинами тот или иной мужчина всегда учитывает прочие важные особенности: характер, понимание, чрезвычайно точное совпадение целей и идеалов и…
Он замолчал, потому что она вставила довольно холодным голосом:
– Неужели? И эти особенности имеют достаточный вес, чтобы изменить поведение, верность, постоянство?
Полускрытые искорки в ее глазах сказали ему о том, что это уклончивое замечание в ее случае имеет весьма высокую цену.
– Достаточный вес, чтобы изменить все, Беви. Ты ведь видишь меня здесь, верно? Десять дней назад в Нью-Йорке…
Бернис оборвала его:
– Да, я знаю. Ты ее оставил, проведя в ее обществе лето, полное наслаждений. Ты ею к этому времени насытился. Отсюда Лондон, твои планы все исправить… – Ее хорошенький рот презрительно искривился. – Но правда, Фрэнк, тебе нет нужды рассказывать мне все это. Я ведь очень похожа на тебя, и ты это знаешь. Я могу объясняться не хуже тебя. И только потому, что я многим обязана тебе и, может быть, готова до определенной степени жертвовать чем-то, пока я нуждаюсь в этом многом, только потому я должна быть осторожнее тебя, гораздо осторожнее. Или… – Она замолчала и посмотрела на него, а он чувствовал себя так, будто получил сильный удар в грудь.
– Но Бернис, я говорю тебе правду. Я оставил ее. Я вернулся к тебе. Я готов все объяснить тебе или ничего не объяснять – как тебя больше устраивает. Но одно я хочу сделать – и это помириться с тобой, получить твое прощение, жить дальше и жить только с тобой. Ты мне не поверишь, но я обещаю тебе здесь: ничего подобного больше не случится. Неужели ты этого не чувствуешь? Неужели ты не позволишь мне восстановить между нами добрые и взаимные отношения? Подумай о том, что мы значим друг для друга! В моих силах помочь тебе, я хочу помогать тебе, буду помогать, независимо от того, пожелаешь ты порвать со мной или нет. Ты мне веришь, Беви?