Они стояли на небольшом зеленом пятачке на берегу Темзы под старыми деревьями, вдали они видели кровли деревенских домов, перья синих дымков, поднимающихся из труб. Мир и покой царили вокруг них. Но он думал о том, что, несмотря на всю эту достаточность и очевидное его желание загладить свою вину, Бернис не была настроена прощать. В то же время он не мог не сравнивать ее с другими женщинами при сходных обстоятельствах. В особенности с Эйлин. Здесь он не видел ни угрюмости, ни слез, ни ругани. Хотя, как он подумал теперь и в первый раз за всю свою жизнь, настоящая любовь, истинная любовь, пусть и разрушительная для ее предмета, должна впадать в угрюмость, плакать, браниться (и быть прощена за это), выторговывая сделку.
С другой стороны, он видел здесь перед собой некую разновидность любви, несущую в себе ценности, в которых нельзя отказать, которые нельзя приуменьшить. Очевидно, что он в некотором роде девальвировал их, и в одно мгновение теперь стал проницательным, внимательным и динамичным Каупервудом, участвующим в финансовых переговорах.
– Послушай меня, Беви! – твердо сказал он. – Двадцатого, кажется, июня, я отправился в Балтимор по делам… – И с этого момента он рассказал ей все, что случилось дальше. Возвращение к полуночи в свой номер. Стук в дверь Лорны. Всё. Он в точности рассказал ей о своем очаровании, о том, как и где он развлекал Лорну, о замечаниях его критиков. Он настаивал на том, что Лорна, как и Бернис, заворожила его. Он не имел в виду никакой неверности. Все, что случилось, случилось не по его воле, и чтобы у нее не осталось никаких сомнений, он выдвинул теорию, которая возникла в его голове на основании этого и других сходных увлечений в его прошлом: мол, в чувственном желании есть нечто, доминирующее над всем остальным, и, значит, над разумом и волей. И в данном случае эта сила подточила и смыла все, что было предопределено.
– Если быть до конца честным, – добавил он в этот момент, – то я должен сказать, что, вероятно, единственный способ избежать таких казусов состоит в том, чтобы избегать встреч с красивыми женщинами. А это, конечно, не всегда возможно.
– Это, конечно, не так.
– Как ты сама знаешь, – продолжал он, исполненный решимости договорить до конца, – стоит мужчине оказаться рядом с такой женщиной, как Лорна Мэрис, он никак не может не подпасть под ее чары, а если ему это удалось, то он уже не мужчина. А в моих устах это довольно сильное признание.
– Вполне, – сказала Бернис. – Но я с тобой согласна. Она очень привлекательна. Но как насчет меня в связи с другими мужчинами? Ты готов предоставить мне такие же привилегии?
Она вопросительно смотрела на него, тогда как он отвечал ей взглядом в упор.
– Теоретически – да, – ответил он. – Я бы терпел это столько времени, сколько было бы необходимо, потому что я тебя люблю. А потом я бы, наверное, отпустил тебя, как отпустила бы меня ты, если бы я стал тебе безразличен. Но сейчас, зная то, что знаешь ты, я хочу услышать от тебя вот что: ты все еще любишь меня, дорогая? И это очень важно, потому что я люблю тебя, как прежде, без памяти.
– Фрэнк, ты спрашиваешь меня о том, на что я в эту самую минуту не могу ответить, потому что не знаю.
– Но, как ты понимаешь, – настаивал он, – в данном случае ее влияние сошло на нет, иначе меня бы здесь не было. И я тебе говорю об этом как о факте, а не прибегаю к этому как к извинению.
– Иными словами, – сказала Бернис, – она не приплыла с тобой на одном пароходе.
– Она всю зиму танцует в Нью-Йорке. Любая американская газета сообщит тебе об этом. Я утверждаю, Беви, что мое влечение к тебе не только сильнее, оно еще и другого качества, оно выше. Ты нужна мне, Беви. Мы с тобой два разума, два темперамента, которые мыслят и действуют одинаково. Вот почему я снова здесь и почему я хочу остаться. Эта связь была менее ценной. Я все время чувствовал это. Когда ты перестала писать, я понял, насколько ты мне нужна. Вот тебе главное. Что ты мне ответишь, Беви?
В сгущающихся сумерках он подходил к ней все ближе и ближе. И теперь вдруг схватил ее, прижал свои губы к ее. И она сразу же почувствовала, что уступает ему, уступает умственно и эмоционально. Но в то же время она ощущала потребность четко заявить о своей позиции.
– Я люблю тебя, Фрэнк, да. Но с твоей стороны есть только чувственное притяжение. Когда оно пройдет… когда оно пройдет…
Оба они смолкли в объятиях друг друга, позволив желанию, эмоции загасить на время маленький слабый светильник человеческого разума и подавить ненадолго ту совершенно безрассудную силу, которая называется человеческой волей.
Глава 49
Позднее в ее спальне той первой ночью Каупервуд продолжил свои аргументы относительно разумности сохранения принятых ими ролей – опекуна и подопечной.
– Видишь ли, Беви, – сказал он, – такого рода отношения между нами уже закрепились в умах Стейна и других.
– Ты хочешь узнать, не планирую ли я уйти от тебя? – спросила она.
– Я, естественно, предполагал, что ты можешь обдумывать такой вариант. У этого парня – у Стейна – есть немало, чтобы предложить тебе.
Он сидел на краю ее кровати. Лунный свет, пробивавшийся в спальню сквозь закрытые ставни, лишь немного рассеивал сумерки. Бернис сидела в кровати, подсунув под спину подушки, курила.
– Но не столько, сколько у тебя, – сказала она, – если тебя это и в самом деле интересует. Но если хочешь знать, я не обдумывала ничего такого, кроме той проблемы, которую ты мне навязал. Мы с тобой заключили соглашение, а ты нарушил его. Чего ты ожидал от меня в сложившихся обстоятельствах? Чтобы я предоставила тебе полную свободу и ничего не попросила для себя?
– Я не ожидаю ничего, что может стать для тебя неприятным или болезненным, – сказал он агрессивным тоном. – Я только предполагаю, что если ты собираешься увлечься Стейном, то мы должны решить, каким образом продолжать наши отношения опекуна и подопечной, пока ты не утвердишься в своем новом положении. С одной точки зрения, – добавил он с откровенной прямотой, – я буду рад знать, что ты устроилась с таким человеком, как Стейн. С другой стороны, есть программа, которую мы запланировали, и если ты, Беви, перестанешь быть ее частью, то я тебе скажу напрямик, она потеряет для меня интерес. Может быть, я буду тащить ее и дальше продвигать ее. Может быть – нет. Все зависит от того, как я себя буду чувствовать. Я знаю, ты думаешь, что поскольку я связался с Лорной Мэрис, то я легко могу создавать для себя благоприятные условия и в других случаях. Но я смотрю на это иначе. Связь с ней была чистой случайностью, определялась страстью, а не разумом – я тебе уже говорил об этом. Если бы ты была со мной в Нью-Йорке, ничего бы этого не случилось. Но поскольку это уже случилось, я вижу единственный выход: наладить между нами наилучшие возможные отношения. И тебе решать, какими они должны быть.
Он встал и отправился за сигарой.
После таких откровений Каупервуда Бернис пребывала в сильном замешательстве. Потому что он был ей вовсе не безразличен, его проблемы, его успехи были для нее не менее важны, чем ее собственные. Но на другой чаше весов была ее жизнь, ее будущее. Вероятность того, что он будет еще жив, когда ей стукнет тридцать пять или сорок, была низка. Она лежала молча, думала, а Каупервуд ждал. И настало время, когда она ответила, хотя дурные предчувствия и одолевали ее. Да, да, отношения между ними сохранятся, конечно, сохранятся, по крайней мере пока. Потому что ведь ни он, ни она не знают его будущих шагов и решений?
– Второго такого, как ты, Фрэнк, нет, – заметила она в какой-то момент. – По крайней мере для меня. Мне, конечно, нравится лорд Стейн, но я его слишком мало знаю. Глупо было бы даже просто думать об этом. И все равно он, конечно, человек интересный, даже обаятельный. И если ты собираешься держать меня при себе на правах приживалки, то с моей стороны было бы глупо его игнорировать, при условии, что он хотел бы жениться на мне. И в то же время полагаться целиком на тебя – нет, увольте. Я, конечно, могу оставаться с тобой и изо всех сил стараться помочь тебе добиться всего, что мы запланировали. Но если так, то лишь на тех условиях, что я не буду полностью зависеть от тебя. Я буду дарить тебе мою молодость, мои идеалы, мой энтузиазм и мою любовь, не ожидая ничего взамен.
– Беви! – воскликнул он, испуганный ходом ее рассуждений. – Так не бывает.
– Тогда скажи мне, где ты видишь фальшь в моих словах. Скажем, я буду вести себя именно так, что я, вероятно, и буду делать, и что тогда?
– Что ж, – сказал Каупервуд, устраиваясь на стуле против кровати. – Должен признать, ты подняла серьезный вопрос. Я гораздо старше тебя, и если ты останешься со мной, то ты определенно будешь подвергаться огромному риску, и если наши истинные отношения перестанут быть тайной, то ты подвергнешься социальному остракизму. Отрицать это невозможно. Все, что я могу оставить тебе, – это деньги, и независимо от того, что мы решим сегодня, я скажу тебе, что собираюсь немедленно заняться этим. Ты будешь иметь достаточно, и если будешь с умом распоряжаться тем, что я тебе оставлю, то проживешь всю жизнь в роскоши.
– Я знаю, – сказала Бернис. – Никто не будет отрицать, что если кто-то тебе небезразличен, то твоя щедрость не знает границ. Я этого даже не оспариваю. Меня беспокоит другое – отсутствие настоящей любви с твоей стороны и обоснованная уверенность в том, что я не только останусь без любви, но мне еще к тому же придется впоследствии заплатить за мою любовь другой монетой.
– Я понимаю твою проблему, Беви, поверь – понимаю. И я не имею права просить тебя сделать для меня больше, чем ты хочешь делать. Ты должна спросить себя, что для тебя лучше всего, и поступать соответственно. Но я обещаю тебе, дорогая, если ты останешься со мной, я постараюсь быть верным тебе. И если ты когда-нибудь почувствуешь, что тебе следует покинуть меня и выйти замуж за кого-то, я обещаю, что не стану тебе мешать. И это мое последнее слово. Как я тебе уже говорил, ты мне очень нужна, Беви. Ты это знаешь. Ты не только моя любовь, ты еще и мое дитя.