– Я согласна с тобой, Фрэнк, – сказала она. – Я думаю, ты должен как можно скорее вернуться в Нью-Йорк и посмотреть, что можно сделать, чтобы ее успокоить. После разговора с тобой она, скорее всего, поймет, насколько невыгоден ей самой этот скандал. Потому что обо мне она, конечно, знала и до этого, как и о других, – тут она улыбнулась иронической улыбкой. – Ведь наверняка ты сам и сообщил ей об этом. В общем и целом, на этот раз ты не причинил ей никакого вреда. Как и Толлифер, если уж на то пошло. Напротив, ты дал ей наилучшего проводника по развлечениям Парижа, о каком можно только мечтать. И, кстати, ты можешь заметить ей, что твоя работа здесь не оставляет у тебя ни минуты свободного времени. В конечном счете я думаю, что это не может не произвести на нее положительного действия. Газеты только и пишут о твоих трудах и достижениях – можешь и об этом ей сказать.
Эти мудрые слова не прошли мимо Каупервуда. Его главная проблема в том, объявил он теперь, что ехать куда-то нужно не Стейну, а ему.
– Не беспокойся, дорогой, – утешительно сказала она. – Ты слишком велик, чтобы это сломало тебя. Я уверена, что ты вернешься победителем. Как всегда. И ты знаешь, я все время буду с тобой. – Она обняла его, улыбнулась, и ее улыбка была полна любви.
– Если так, то я не сомневаюсь: все будет хорошо, – уверенно сказал он.
Глава 54
Перед тем как отправиться в Нью-Йорк, Каупервуд поговорил с Толлифером, который сообщил ему о своей личной невиновности в том, что случилось, кроме того, на его устах неизменно была печать, а он всегда говорил только то, что хотел услышать Каупервуд.
Пять дней спустя, когда Каупервуд высадился в Нью-Йорке, его встретила толпа журналистов с вопросами, которых хватило бы на небольшую книгу. Приехал ли он за новой порцией денег, чтобы приобрести еще кусок лондонской подземки. Или он приехал для того, чтобы продать еще какие-то из своих рельсовых холдингов? Какие картины купил он в Лондоне? Правда ли, что он за семьдесят восемь тысяч долларов купил картину Тернера «Ракеты и голубые огни»? И уж если заговорили о картинах, правда ли, что он согласился заплатить одному художнику двадцать тысяч за его, Каупервуда, портрет, а когда художник принес ему работу, Каупервуд заплатил ему тридцать тысяч? И еще – что он теперь думает об английских методах ведения бизнеса?
По вопросам он понял, что, если его интерес как к публичной фигуре вырос по сравнению с прежним, пока никаких скандальных сведений о нем сюда не просочилось. И он потому чувствовал большее желание отвечать на вопросы, и их количество его не пугало, покуда он мог отвечать на них с дипломатичностью, не вредя собственной репутации.
По его словам, в Лондоне все шло чудесно. Что говорить – у него есть все основания гордиться, поскольку он рассчитывает электрифицировать и запустить лондонскую подземку к январю 1905 года. Сумма вложений составит восемьдесят пять миллионов долларов, а протяженность путей – сто сорок миль. Да, правда, что он строит самую большую в мире электростанцию, и когда станция будет готова, у Лондона будет лучшее в мире метро. Что касается англичан, то он убедился: их отношение к большим бизнес-проектам вроде того, которым теперь занят он, превосходит отношение американцев, то есть англичане вроде лучше понимают важность крупных строительных программ, а когда дают концессию, то не на какое-то ограниченное время, а бессрочно, что, в свою очередь, дает людям, одержимым созиданием, импульс строить то, что простоит долго.
Что касается картин, то да, он после отъезда из Нью-Йорка купил несколько и теперь привез их с собой: картину кисти Ватто, еще одну кисти сэра Джошуа Рейнольдса (портрет леди О’Брайан) и другую Франса Халса. И да, он заплатил художнику тридцать тысяч, тогда как по договоренности должен был двадцать, но художник вернул ему десять и попросил отдать их на благотворительность – это вызвало у газетчиков вздох удивления.
Важность таких сведений, приукрашенных многими газетами, произвела впечатление и на Эйлин, которая под другим именем прибыла в Нью-Йорк на два дня раньше Каупервуда. Невзирая на одолевавшую ее ярость, она стала сомневаться в мудрости ее плана, принятого сгоряча. Что станется с купленными им картинами? Она вспомнила, что он недавно говорил о планах расширить его нью-йоркский особняк с целью разместить там больше художественных произведений. Если так, то задуманное ею разоблачение Каупервуда и угроза разводом могут вынудить его изменить свои планы в пользу кого-то другого – не ее. Перед такой же дилеммой она стояла несколько лет назад и проиграла.
Но Каупервуд, приняв ее угрозу за чистую монету, счел за лучшее остановиться в «Уолдорф-Астории», а не в доме на Пятой авеню, и, обосновавшись там, он попытался дозвониться до Эйлин, но безуспешно. Потому что она решила, что не позволит ему прийти и обсуждать его преступление, казавшееся ей непростительным. Она даже зашла настолько далеко, что попросила одного нью-йоркского адвоката связаться с ней. Однако чтение газет, которые продолжали сообщать о его деяниях, с каждым часом все больше изменяло ее настроение. Потому что она, естественно, гордилась его успехами, но в то же время и ревновала, так как знала: где-то на заднем плане находится одна из его любовниц – наверняка Бернис, – которая явно разделяет с ним самый яркий период в его жизни. Потому что Эйлин любила пышность и блеск. Временами она чуть ли не по-детски замирала, очарованная любым ошеломительным этапом общественного внимания, направленного на Каупервуда, каким бы для этого внимания ни был повод – положительным, отрицательным, нейтральным. Помещенная в газете фотография огромной электростанции, которую он строил в Лондоне, так очаровала ее, что она почти забыла о своих обидах. С другой стороны, если он подвергался суровым нападкам в какой-то газетной статье, она не могла не ощущать негодования, хотя одновременно с этим сама готовилась к атаке на него.
Обозрев огромное разнообразие мнений и аплодисментов, приветствовавших его возвращение, Эйлин почувствовала, что к ее ярости примешивается и некоторое восхищение, и в этот момент ее колеблющихся настроений в гостиную тихим шагом вошел Каупервуд и обнаружил ее лежащей в шезлонге. Пол вокруг был забросан газетами, которые она явно прочла перед его приходом. Она вскочила на ноги, когда он вошел, попыталась, стоя перед ним, распалить в себе свой драгоценный гнев.
– Ну, я смотрю, дорогая, ты в курсе всех новостей, правда? – сказал он, улыбаясь широкой, свободной улыбкой. – А новости неплохие, верно?
– Ты! – чуть не закричала она. – Ты само бесстыдство! Если бы только они знали тебя, как знаю я! Лицемерие во всем! Жестокость!
– Послушай меня, Эйлин, – продолжил он самым спокойным тоном, на какой был способен, – если ты перестанешь себя заводить, то ты поймешь, что никакой обиды я тебе не нанес. Если ты читала какую-нибудь из этих газет, то ты знаешь, что со времени моего приезда в Лондон я работал по двадцать четыре часа в сутки. Что же касается этого человека – Толлифера, то это лучший из проводников, какого можно пожелать постороннему человеку в Париже. Если память мне не изменяет, в прежние времена ты, бывая со мной в этом городе, постоянно осыпала меня горькими упреками в том, что я не могу проводить все время с тобой, когда ты бродишь по всяким интересным местам, на которые у меня нет ни минуты. И потому, когда я столкнулся с Толлифером и узнал, что он так или иначе собирается в Париж, я подумал, поскольку он вроде бы тебе нравится, почему бы не воспользоваться этой возможностью удовлетворить твое старое желание познакомиться с Парижем получше и так, чтобы я тебе не мешал. И это единственная причина, по какой Толлифер был с тобой, и ты это знаешь!
– Ложь, ложь, ложь, – яростно воскликнула Эйлин. – Всегда одна только ложь. Но на этот раз у тебя ничего не получится. Я по крайней мере сообщу миру, что ты такое на самом деле и как ты обошелся со мной. Тогда статейки о тебе будут читаться немного по-другому, можешь не сомневаться!
– Послушай, Эйлин, – оборвал ее Каупервуд, – я взываю к твоему разуму. Ты знаешь, что в материальном плане я тебя ничего никогда не лишал, ты имела все, что хотела, и я собирался поручить тебе вести мои дела, когда меня не станет. Этот дом, которым ты явно гордишься. Как тебе известно, я собирался делать пристройку к нему, чтобы он стал еще красивее. Я уже некоторое время собираюсь прикупить соседний дом, чтобы увеличить для тебя оранжерею и увеличить выставочное пространство. Я собирался оставить все это в твоих руках, чтобы ты могла выразить себя, как считаешь нужным.
Однако будучи от природы человеком скрытным, он не стал говорить, что перед отъездом в Лондон уже купил дом, о котором обмолвился сейчас.
– Почему не позвать Пайна, пусть поделится своими планами, – продолжил он, – а мы с ними познакомимся.
– Да, – задумчиво сказала она, – это будет интересно.
Но Каупервуд не останавливался.
– Поскольку мы живем разными жизнями, Эйлин, это смешная идея, правда. Во-первых, мы слишком долго были вместе, и, хотя ссор между нами хватало, мы до сих пор неразлучны. За пределами моей работы, которая требует от меня громадных физических усилий, моя личная жизнь – ничто. К тому же я немолод, и, если ты пожелаешь снова со мной подружиться, когда я сбагрю с рук этот Лондонский проект, я буду рад вернуться в Нью-Йорк и жить здесь с тобой.
– Ты имеешь в виду, со мной и шестью другими? – саркастически спросила она.
– Нет, я имею в виду то, что я сказал. Я полагаю, ты, видимо, понимаешь, что настанет день – и я отойду от дел. А если так, то у меня начнется тихая и мирная жизнь. И без всякой работы.
Эйлин приготовилась сделать еще одно ироническое замечание, но посмотрела на него и увидела особо усталое и почти подавленное выражение на его лице – такого она не видела никогда прежде, и от этого ее настроение изменилось с критического на неожиданное сочувствие. Вероятно, он устал и ему нужен отдых, потому что он стареет и у него куча дел: это была одна из самых добрых мыслей по отношению к нему за многие годы.