Несколько дней спустя на подходе к Осло он предложил Бернис, чтобы избежать публичности, сойти с яхты и вернуться пароходом в Ливерпуль, от которого до Бухты Приора рукой подать. Он порадовался, увидев, с какой практичностью она отнеслась к этому предложению, но в то же время он по ее взгляду понял, какое негодование вызывают у нее те силы, которые неустанно контролируют и отрывают их друг от друга.
Глава 58
Путешествие в Норвегию настолько укрепило Каупервуда, что у него руки чесались взяться поскорей за дело, сосредоточить усилия на том, чтобы добиться цели, которую он поставил перед собой: собрать капитал в сто восемьдесят пять миллионов и добиться к 1905 году пуска электрифицированных подземных линий общей протяженностью в сто сорок миль. Эти новые честолюбивые планы и желание завершить работу и доказать ее необходимость настолько захватили его, что он почти не позволял себе отдыхать ни в Бухте Приора, ни в каком-либо другом месте.
Так и прошли несколько следующих месяцев: совещания директоров, встречи с заинтересованными и важными инвесторами, решение технических проблем, частные встречи (иногда по вечерам) с лордом Стейном и Элверсоном Джонсоном. Наконец возникла необходимость съездить в Вену, чтобы протестировать электромотор, изобретенный человеком по фамилии Ганц[35] – это изобретение обещало значительно снизить стоимость эксплуатации подземки. Увидев этот двигатель, посмотрев его в работе, он проникся убежденностью в его ценности и тут же отправил телеграммы нескольким своим инженерам с приказом отправляться в Вену и подтвердить или опровергнуть правильность его выводов.
По пути в Лондон он остановился в отеле «Ритц» в Париже. В первый же вечер там он в вестибюле отеля столкнулся со стародавним коллегой Майклом Шэнли, когда-то служившим у него в Чикаго, и тот предложил Каупервуду послушать концерт в Парижской опере. Повсюду говорили о композициях поляка по фамилии Шопен, чьи опусы должны были исполняться в тот вечер. Фамилию композитора Каупервуд вроде бы слышал когда-то, а Шэнли она вообще ничего не говорила, но все же они пошли, и музыка так очаровала Каупервуда, что он, прочтя в программке о месте захоронения Шопена – на кладбище Пер-Лашез – решил сходить туда на следующий день и позвал с собой Шэнли.
И вот на следующее утро он и Шэнли отправились на кладбище, где наняли экскурсовода, который, прогуливаясь с ним по обсаженным кипарисами дорожкам кладбища, немало рассказал им об этом месте. Так они узнали, что здесь, вот под этим надгробьем, упокоилась Сара Бернар[36], которая в прошлой жизни Каупервуда в Чикаго так потрясла его своим золотым голосом. Чуть дальше расположилось надгробье Бальзака, о чьих романах он знал только то, что их считают великими. Он стоял и смотрел, в очередной раз осознавая тот факт, что его собственные конкретные труды не оставили ему возможности познакомиться с интеллектуальными и художественными творениями гениев во многих других сферах. Они прошли мимо могил Бизе, де Мюссе, Мольера и, наконец, оказались у места упокоения Шопена, на котором увидели множество обвязанных ленточками букетов роз и лилий.
– Подумать только! – воскликнул Шэнли. – Да, он, конечно, великий композитор, но его нет вот уже более полувека, а посмотрите, сколько здесь цветов! Можете не сомневаться, мне столько никогда не принесут, уж я-то знаю!
Эта мысль заставила Каупервуда усомниться в том, что и его собственная могила, даже год спустя после смерти, будет засыпана цветами – что скорее позабавило, чем огорчило его, поскольку он прекрасно знал, что во всем мире мало найдется могил завзятых трудяг или завзятых лодырей, на которых по прошествии стольких лет будут лежать цветы.
Но до выхода с кладбища Пер-Лашез судьба подбросила ему еще один сюрприз: когда они свернули на юг, к воротам, их взору предстало очаровательное двойное надгробье Абеляра и Элоизы[37], и их проводник рассказал широко известную трагическую историю этой злосчастной пары. Элоиза и Абеляр! Любовь молодой девушки к блестящему философу и монаху, дикая бессердечность ее отца, жестокого члена епископского совета при соборе в одиннадцатом веке! Каупервуд до этого часа никогда не слышал про Абеляра и Элоизу. Но теперь, пока экскурсовод рассказывал о судьбе этой пары, к гробнице подошла явно утонченная и привлекательная женщина с наполненной цветами корзиной и принялась укладывать на надгробье и вокруг многоцветные букеты. И Каупервуд, и Шэнли были настолько тронуты, что сняли шляпы и, поймав ее взгляд, почтительно поклонились. Она выразила им признательность словами «Merci beaucoup, messieurs» и ушла.
Но это красочное и трогательное действо разбудило в Каупервуде воспоминание и мысль, связанные с ним и Эйлин в начале их отношений. Потому что в конечном счете в тот период жизни, когда его поместили в тюрьму в Филадельфии, именно она перед лицом всех врагов, включая и ее отца, преданно приходила к нему, чтобы заявить о своей неизменной любви и облегчить его судьбу любым из доступных ей способов. Как Элоиза по отношению к Абеляру, она хотела только его и никого другого, и, насколько это было ему известно, по сей день оставалась при этом своем желании.
Внезапно ему пришла в голову мысль о надгробье для них двоих, красивом и долговечном месте упокоения. Да, он наймет архитектора, оговорит требования, и на его могиле будет стоять прекрасное надгробье, которое увековечит тот факт, что был такой период в его жизни, когда он любил ее так же сильно, как она любила его.
Глава 59
Когда Каупервуд вернулся в Лондон, Бернис ужаснулась, взглянув на него. Выглядел он совершенно измотанным и явно похудевшим. Она стала сетовать на то, что он ничуть не следит за своим здоровьем, и на то, что она так мало видит его.
– Фрэнк, дорогой, – начала она взволнованным голосом, – почему ты позволяешь этим проблемам забирать столько твоего времени и сил? Ты выглядишь таким измученным и нервным. Ты не думаешь, что тебе нужно обратиться к доктору и обследоваться, прежде чем продолжать?
– Беви, дорогая, – сказал он, обнимая ее за талию, – нет нужды так беспокоиться. Я знаю, что слишком много работаю, но скоро это закончится и мне не нужно будет заниматься множеством мелочей, как теперь.
– Но ты и в самом деле себя хорошо чувствуешь?
– Да, дорогая, я думаю, ничего страшного со мной не происходит. Просто сейчас у проекта такая важная фаза развития, что я должен всему уделять личное внимание.
Но не успел он произнести эти слова, как его согнуло, словно от сильной боли. Она подбежала к нему с криком:
– Фрэнк! Что с тобой? Что случилось? У тебя такое было уже когда-нибудь?
– Нет, дорогая, ничего подобного со мной не случалось, – сказал он. – Но я уверен, ничего серьезного со мной не происходит. – Он понемногу приходил в себя. – Но, конечно, – продолжил он, – что-то да вызвало такую резкую боль. Может быть, ты позвонишь доктору Уэйну, попросишь его прийти, осмотреть меня…
Услышав это предложение, Бернис тут же бросилась к телефону.
Доктор пришел, удивился такому изможденному виду Каупервуда, осмотрел его на скорую руку, выписал рецепт для немедленного исполнения и попросил прийти к нему в кабинет на следующее утро для тщательного осмотра, на что Каупервуд и согласился. Два приглашенных доктором Уэйном ведущих лондонских специалиста, принявших участие в обследовании Каупервуда, через неделю начисто сразили доктора своим заключением: у Каупервуда тяжелая болезнь почек, которая может завершиться фатальным исходом в течение сравнительно короткого времени. Доктор предписал Каупервуду отдых и прием лекарств, которые должны были замедлить развитие болезни.
Однако, придя через несколько дней в кабинет доктора Уэйна на врачебный осмотр, Каупервуд сообщил, что ему стало лучше и аппетит у него пришел в норму.
– Трудность с болезнью такого рода, мистер Каупервуд, – сказал доктор Уэйн в этот момент очень тихим, спокойным голосом, – состоит в том, что она нестабильна в своих симптомах, боль, которую она вызывает, может не проявляться некоторое время. Однако это не говорит, что больной вылечился или даже что его состояние улучшилось. Боли могут вернуться, и это может вызвать разноречивые прогнозы специалистов, которые нередко уверенно делают роковые предсказания, не всегда, впрочем, корректные. Иногда пациенту становится лучше, и он живет еще много лет. Но, с другой стороны, его состояние может ухудшиться. И такая вот нестабильность сильно затрудняет лечение болезни. Поэтому, мистер Каупервуд, я не могу говорить с вами с той определенностью, с какой мне хотелось бы.
На этом месте Каупервуд оборвал его:
– Я чувствую, есть кое-что, о чем вы хотели бы мне сказать, доктор Уэйн. И я безусловно хочу знать, что сказано в заключении специалистов. Что бы они там ни написали, я хочу знать. Насколько плохи мои почки? Их повреждение грозит мне фатальным исходом?
Доктор Уэйн посмотрел на него немигающим взглядом.
– В заключении специалистов сказано, что при отдыхе и отсутствии тяжелой работы вы сможете прожить год или немного больше. У вас хронический нефрит, или брайтова болезнь[38], мистер Каупервуд. Однако, как я вам уже сказал, заключения специалистов не всегда верны.
Каупервуд спокойно и задумчиво выслушал заученный ответ, хотя сейчас, впервые в его жизни, прошедшей, по существу, без болезней, он узнал, что болен и его болезнь практически неизлечима. Смерть! Вероятно, у него осталось не больше года! Конец всем его созидательным трудам! Но чему быть, того не миновать, и он должен взять себя в руки и принять свою судьбу.
Выходя из кабинета доктора, он был не столько озабочен собственным состоянием, сколько тем, как его уход повлияет на тех, кто был тесно с ним связан на протяжении его жизни: Эйлин, Бернис, Сиппенс, его сын Фрэнк Каупервуд-младший, его первая жена Анна (теперь миссис Уилер), их дочь Анна, которую он не видел много лет, но которую щедро обеспечивал все эти годы. Были и другие, перед кем он чувствовал себя в долгу.