На пути в Бухту Приора в тот день он так и сяк обдумывал необходимость приведения всех своих дел в порядок. Первым делом нужно составить завещание, даже если специалисты ошибаются на его счет. Он должен обеспечить безбедное существование всех тех, кто был ему ближе других. Потом была его драгоценная галерея, которую он хотел открыть для публики. Потом была больница, которую он так страстно желал основать в Нью-Йорке. Он должен распорядиться как-то на этот счет. После выплат всевозможным наследникам и тем бенефициариям, которых он хотел отблагодарить, должно остаться достаточно на больницу, которая будет предлагать наилучшие услуги всем, у кого нет средств и кому больше некуда обратиться.
Кроме того, был еще и склеп, который он хотел построить для себя и Эйлин. Он должен проконсультироваться с архитектором – пусть предложит какой-нибудь проект, чтобы все было красиво и подобающе.
А как быть с Бернис? Он теперь понимал, что не может открыто оставить ей средства в своем завещании. Он не хотел подвергать ее назойливому любопытству прессы и неизбежной зависти публики в целом. Но он устроит это иначе. Хотя он уже учредил независимый трастовый фонд для нее, теперь он продаст дополнительный пакет бондов и акций, которые держал в разных корпорациях, и переведет эти средства на ее счет. Это обеспечит ее безбедное существование на многие годы вперед.
Но тут его экипаж остановился у Бухты Приора, и его тревожные мысли прервало появление Бернис с любящей улыбкой на устах – она спешила узнать, что ему сказал доктор. Но он, как обычно, на свой независимый стоический манер отмел ее вопрос как не слишком важный.
– Это все ерунда, дорогая, – сказал он. – Небольшое воспаление мочевого пузыря, возможно, связанное с перееданием. Он выписал мне лекарства и рекомендовал не надрываться на работе.
– Я так и знала! Я это все время говорила! Ты должен побольше отдыхать, Фрэнк, и как можно меньше заниматься физическим трудом.
Но в этот момент Каупервуд искусно сменил тему.
– Говоря о тяжелой работе, – сказал он, – есть тут кто-нибудь, кто бы принес курицу и специальную бутылку вина, о которых ты мне говорила утром?..
– Ты неисправим! Вот идет Фени накрывать на стол. Обедать мы будем на террасе.
Он ухватил ее за руку и сказал:
– Видишь – господь бережет честных и предприимчивых…
И они весело, держась за руки, вместе вошли в дом.
Глава 60
Хотя внешне все выглядело так, будто Каупервуд наслаждается обедом с Бернис, его мысли, словно мельничные жернова, вращались и вращались вокруг его коммерческих и финансовых интересов, потом вокруг различных личностей, мужчин и женщин, которые работали с ним, вместе строили и завершали великие транспортные проекты, которым он посвятил себя. Мужчин, в основном его союзников, женщин, таких прекрасных, – все они вместе на протяжении тридцати лет делали его жизнь такой красочной. А теперь, хотя он не особо верил, что приговор врачей окончателен, как это могло показаться на первый взгляд, все же их предсказание его скорого конца, и этот прекрасный час с Бернис здесь, на берегу Темзы, и эта милая лужайка, лежащая перед ним, делали свое дело: он не мог не чувствовать скоротечную красоту жизни и ее навязчивую горечь. Потому что его жизнь была такой полной, такой насыщенной, такой яркой. Только теперь, когда обстоятельства вынудили его задуматься о возможности неожиданного исчезновения всего, что он считал частью себя самого, все то, чему он радовался в жизни, стало вдруг казаться ему еще прекраснее. Бернис – такая юная, такая умная, такая привлекательная, – с которой при благоприятных обстоятельствах он мог бы прожить еще много лет. И он чувствовал, что она сейчас так весело и отзывчиво думает именно об их будущем. Впервые не мог он смотреть на роковой процесс жизни со своей обычной отстраненностью. Вообще-то сейчас он мог думать только о поэтической ценности этого часа, его мимолетности, которая несла лишь печаль, ничего, кроме печали.
Однако, глядя на него, невозможно было сказать, что его угнетают грустные мысли, потому что для себя он решил: он должен притворяться, играть роль. Он должен заниматься своими делами, как обычно, до самого того часа или мгновения, когда прогноз врачей начнет сбываться, если только он верен. И потому утром он оставил Бухту Приора и, как обычно, отправился в свой офис, где занимался своими рутинными делами так, будто ничего не случилось, с обычными своими спокойствием и точностью, которые он всегда демонстрировал, когда дело касалось решений, процедур и прочего. Только теперь он чувствовал, что призван запустить те разнообразные процессы, которые в случае его смерти приведут к исполнению его личных пожеланий.
Одним из объектов его забот было изготовление надгробья для него и разочарованной Эйлин. Он вызвал своего секретаря Джеймисона и попросил его принести ему список имен архитекторов, будь то в Англии или на континенте, обладающих опытом и репутацией мастеров по строительству мавзолеев. Ему нужны были эти сведения как можно скорее, потому что это требуется его приятелю. Покончив с этим, он перешел к своему главному интересу: художественной галерее, к которой он хотел добавить картины, сделавшие бы его коллекцию выдающейся. С этой целью он написал несколько писем людям, которые покупали и продавали подобные шедевры, и в конечном счете приобрел нескольких весьма ценных картин, среди которых «Вторжение в царство Купидона» Бугро, «Тропинка в деревню» Коро, «Портрет женщины» Франса Халса, «Воскрешение святого Лазаря» Рембрандта. Эти картины он отправил в Нью-Йорк.
Параллельно с этими специфическими трудами ему неизбежно приходилось заниматься всякими мелочами, связанными с подземным проектом. Претензии, ссоры, вмешательство конкурентов, мелкие судебные процессы! Однако спустя какое-то время ему удалось закрыть все вопросы, а еще к этому времени он стал чувствовать себя настолько лучше, что пришел к выводу: в тех болях, которые заставили его обратиться к врачу, не было ничего серьезного. Напротив, его будущее представлялось ему в более розовых тонах, чем когда-либо прежде после его приезда в Лондон. Даже Бернис решила, что вернулась его прежняя физическая выносливость.
А тем временем лорд Стейн, на которого сильное впечатление произвела энергия Каупервуда, проявлявшаяся во множестве новых и оригинальных идей, решил, что пора устроить светский прием в честь Каупервуда в его, Стейна, прелестном приморском поместье в Трегазале, куда можно пригласить две сотни гостей. И вот после многих размышлений по поводу списка важных персон, которых следует пригласить, была назначена дата события, а Трегазаль с его прекрасными пейзажами, огромным танцевальным залом с канделябрами, соперничающими блеском с лунным светом, стал декорацией.
Лорд Стейн, стоявший у главного входа, приветствовал входящих гостей. Увидев Бернис, которая входила, держа под руку Каупервуда, он подумал, что сегодня она в особенности красива – в белом греческого фасона и простоты платье со шлейфом, схваченном на талии поясом золотого цвета, ее рыжие волосы венчали ее одеяния, как мог бы это сделать золотой венок. И вершиной всего этого для Стейна стали его слова, произнесенные, когда она приблизилась и улыбнулась ему такой улыбкой, на которую он не смог среагировать иначе: «Бернис! Красавица. Вы образец очарования!» Каупервуд не услышал этого приветствия, потому что остановился обменяться несколькими словами с одним из наиболее важных держателей акций.
– Мой танец второй, – сказал Стейн, задержав на мгновение ее руку. И она милостиво кивнула.
Встретив Бернис, он теперь самым сердечным образом приветствовал Каупервуда, почетного гостя, он задержал его достаточно долго, чтобы многочисленные официальные лица подземки и их жены успели поприветствовать американца.
Вскоре всех пригласили в зал на трапезу, и гости вошли, расселись, погрузились в разговоры, принялись пригубливать вино редкого урожая и особый сорт шампанского, который, как надеялся Стейн, удовлетворит самые изысканные вкусы. Смех и гул разговоров становились все громче, их украшали мягкие звуки музыки, приплывающие из соседнего зала.
Бернис досталось место чуть ли не во главе стола, с одной стороны от нее сидел лорд Стейн, с другой – граф Брекен, довольно привлекательный молодой человек, который задолго до конца третьего блюда умолял ее быть милосерднее к нему и оставить за ним хотя бы третий или четвертый танец. Но как бы она ни была увлечена и польщена, ее глаза постоянно следили за движениями Каупервуда, который сидел на другой стороне стола и оживленно разговаривал с необыкновенно привлекательной брюнеткой, сидевшей с одной стороны от него, но при этом не пренебрегал и очаровательной красавицей с другой стороны. Она была довольна тем, что он расслаблен и весел – сама она давно не видела его таким.
Но трапеза продолжалась довольно долго, а запас шампанского был неисчерпаемым, и ею понемногу овладел страх за Каупервуда. Его жесты и разговор, как отмечала она, становились все более оживленными явно из-за выпитого шампанского, и это ее беспокоило. И когда, наконец, лорд Стейн объявил, что все, кто хочет танцевать, могут теперь перейти в танцевальный зал, и Каупервуд подошел к ней и пригласил ее, его раскованные манеры еще больше обеспокоили ее. Тем не менее двигался он, как самый трезвый из всех присутствующих. Когда они танцевали вальс, она прошептала ему:
– Ты счастлив, дорогой?
– Никогда не был счастливее, – ответил он. – Я с тобой, моя красавица.
– Дорогой! – прошептала Бернис.
– Все прекрасно, Беви, правда? Ты, это место, эти люди! Это то, что я искал всю мою жизнь!
Она улыбнулась ему радостно, но в этот самый момент почувствовала, как его качнуло, он схватился рукой за грудь и пробормотал:
– Воздух, воздух. Мне нужно выйти на воздух!
Она взяла его за руку и повела к открытой двери на балкон, выходящий на море, а там подвела к ближайшей скамье, на которую он тяжело и беспомощно рухнул. Она, объятая ужасом и тревогой, бросилась к проходящему мимо слуге с подносом.