И Каупервуд медленно и тщательно принялся пересказывать события своей жизни со времени его возвращения из Норвегии, добавив ко всему этому мнения доктора Уэйна и специалистов.
– Поэтому я и захотел, чтобы ты приехал, Джефф, – закончил он. – Я знал, ты скажешь мне правду. Специалисты сказали, это может быть брайтова болезнь. Они даже добавили, что я протяну год, максимум полтора, хотя доктор Уэйн и говорит, что заключения специалистов не всегда верны.
– Вот это точно! – выразительно проговорил доктор Джеймс.
– Мнение доктора Уэйна, – продолжил Каупервуд, – возможно, придало мне ложное ощущение безопасности, потому что вскоре после разговора с ним я поучаствовал в некоем празднестве в имении лорда Стейна, что закончилось тем прискорбным инцидентом, который я тебе описал. Мне вдруг стало не хватать воздуха, и без посторонней помощи мне бы не удалось выйти из зала. Поэтому я засомневался в диагнозе доктора Уэйна. Но теперь, когда ты здесь, я рассчитываю узнать правду и встать на правильный путь.
В этот момент доктор Джеймс подошел к Каупервуду и положил обе руки на его грудь.
– Покажи-ка мне, как глубоко ты можешь вздохнуть, – сказал он, и после того как Каупервуд вложил все свои силы в этом направлении, доктор заметил: – Я вижу некоторое увеличение желудка. Нужно будет что-нибудь оставить тебе против этого.
– Ну, похоже, что у меня смертельная болезнь, Джефф?
– Не спеши, Фрэнк. Мне ведь нужно тебя осмотреть. А пока я могу сказать тебе вот что. Тебя уже осматривали два доктора и два специалиста, и от них ты узнал, что болезнь может закончиться твоей смертью. Как тебе известно, всегда существует большой зазор между возможным и невозможным, между определенным и неопределенным, и всегда большой зазор между здоровьем и болезнью. Но глядя на тебя сейчас и учитывая твой общий физический тонус, я думаю, ты еще побудешь здесь несколько месяцев, а может быть, лет. Ты должен дать мне время поработать с тобой, решить, что для тебя будет лучше всего. Как бы там ни было, завтра довольно рано утром я вернусь и проведу твой полный физический осмотр.
– Постой-ка! – воскликнул Каупервуд. – Мой приказ тебе был оставаться здесь, с нами – со мной, моей подопечной мисс Флеминг и ее матерью.
– Спасибо тебе, Франк, за предложение, но сегодня я не могу остаться. Так сложились обстоятельства, что я должен найти в Лондоне одно-два лекарства, прежде чем займусь тобой. Но я буду завтра около одиннадцати, а после этого останусь с тобой, как ты хочешь, и на время достаточное, чтобы сделать тебя получше, если не поумнее. А пока – никакого шампанского и вообще никаких напитков, по крайней мере на какое-то время. И никакой еды, кроме разве что супа-пюре и кислого молока в больших количествах.
В этот момент в комнату вошла Бернис, и Каупервуд представил ее. Доктор Джеймс, поздоровавшись с Бернис, повернулся к Каупервуду и воскликнул:
– Как ты можешь болеть, когда у тебя такое лекарство прямо под боком? Можешь не сомневаться, я буду здесь завтра рано утром.
После чего он очень профессиональным языком объяснил Бернис, что к его возвращению нужно приготовить горячую воду, полотенца, немного угля из ярко горящего камина, который он видел в соседней комнате.
– Подумать только – я тащился сюда из самого Нью-Йорка, а лекарство у него под боком, – заметил он с улыбкой. – Этот мир нелепо устроен, как ни посмотри.
Бернис, мимо которой не прошли мудрость и остроумие этого человека, он сразу понравился, и она подумала о многих сильных и интересных людях, которых Фрэнк неизбежно притягивал к себе.
И вот после еще одного приватного разговора с Каупервудом Джеймс уехал в Лондон, однако перед этим дал понять своему другу, что его гигантские финансовые обязательства сами по себе представляют собой некоторую разновидность болезни.
– Все это множество проблем, Фрэнк, питается твоим мозгом, – с серьезным видом сказал он. – Мозг – это думающий, творящий и командующий орган, который может принести тебе не меньше бед, чем неизлечимая болезнь, – вот о чем тебе нужно беспокоиться в первую очередь, и, по моему мнению, эта болезнь и съедает тебя теперь. Моя задача в том, чтобы убедить тебя в справедливости моих слов, в том, что твоя жизнь для тебя важнее десятка подземных линий. Если ты будешь настаивать на том, чтобы отдавать приоритет работе, любой коновал скажет тебе, не погрешив против истины, что ты, скорее всего, умрешь в ближайшем будущем. Так что моя задача – перевести твои мысли с подземных систем на необходимость хорошего отдыха.
– Я постараюсь последовать твоему совету, – сказал Каупервуд, – но от некоторых моих обязательств отказаться не так-то легко, что бы ты ни думал. Они затрагивают интересы сотен людей, которые полностью доверились мне, я уж не говорю о миллионах лондонцев, которые никогда не имели возможности отправиться куда-нибудь за пределы своего района. Когда мой план будет воплощен в жизнь, они смогут отправиться в любой район Лондона всего за два пенса и получить представление о том, что собой представляет их город.
– Боже мой, Фрэнк! Если твоя жизнь вдруг закончится, то куда денутся твои бедные лондонцы?
– С моими лондонцами ничего не случится, буду ли я жить или умру, при условии, что я до смерти успею в полной мере запустить реализацию моего плана. Да, Джефф, боюсь, что я ставлю мою работу выше себя. На самом деле то, что я тут затеял, уже достигло таких размеров, что оно не остановится, кто бы ни умер, даже сам я, хотя есть много чего, что мог бы сделать я лично, если мне удастся прожить достаточно долго, чтобы воплотить в жизнь мои идеи.
Глава 63
А доктору Джеймсу тем временем нужно было много что обдумать в связи с болезнью Каупервуда и финансовыми проблемами, лежащими на его плечах. Что касается брайтовой болезни, которую лондонский врач счел смертельной и к тому же в скором времени, то Джеймс знал много случаев, когда люди с этой болезнью жили многие годы. Но в состоянии Каупервуда были симптомы, которые вызывали у доктора тревогу. Одним из таких симптомов было увеличение желудка, другим – острые боли, случавшиеся у него время от времени, конечно, это, а еще волнение, связанное с потребностью днем и ночью заниматься работой, могло приносить ему немалый вред. Еще одним тревожным фактором была его тревога, касающаяся различных проблем, связанных с прошлой его жизнью, о которой Джеймсу было известно немало – его первая жена, его сын, Эйлин и прочие дополнения, которые время от времени всплывали в газетах.
Что он может сделать для человека, которого так хорошо знал?! Какие конкретные меры, кроме медицинских, могли бы способствовать его восстановлению хотя бы даже на короткое время?! Разум! Разум! Если бы он только мог умственно, а также медицинским способом заставить его разум прийти на его (разума) собственное спасение! И вдруг он почувствовал, что наткнулся на ту самую идею, которая ему требовалась. И состояла она вот в чем: Каупервуда нужно укрепить физически настолько, чтобы у него возникло желание отправиться в путешествие, нужно не только заинтересовать его в перемене обстановки, но вызвать у публики – английской и американской – удивление известием о том, что он в достаточно хорошей форме для путешествий, чтобы люди говорили: «Да нет, этот человек вовсе не болен! Он настолько поправился, что может путешествовать в свое удовольствие!» Следствием этого будет не столько восстановление ослабевшей нервной энергии Каупервуда, но и то, что он сам поверит – с ним все в порядке. Или что ему по меньшей мере стало значительно лучше.
Как это ни странно, но место, к которому снова и снова возвращалась мысль доброго доктора в поисках решения проблемы, была Ривьера, Монте-Карло, знаменитый центр азарта. Как это будет великолепно, если пресса сообщит о приезде туда Каупервуда, о его участии в азартных играх вместе с величественными герцогами и азиатскими принцами! Психологически великолепно! Разве это не улучшит репутацию Каупервуда-финансиста? Тысяча к одному, что улучшит! На следующий день доктор вернулся в Бухту Приора и после тщательного осмотра Каупервуда поделился с ним своей идеей.
– Лично я, Фрэнк, считаю, что ты через три недели вполне будешь в состоянии уехать в такое тихое-спокойное путешествие. А потому вот тебе мое предписание на данный момент: через три недели ты должен будешь временно оставить жизнь здесь и отправиться со мной за границу.
– За границу? – переспросил Каупервуд удивленным тоном.
– Да. И хочешь знать почему? Потому что газеты непременно отметят тот факт, что ты в состоянии путешествовать. А тебе только этого и надо, разве нет?
– Надо, – ответил Каупервуд. – И куда мы поедем?
– Ну, может быть, в Париж, а может – в Карлсбад, в это, насколько я знаю, самое отвратительное из мест, куда ездят на воды, но для твоего физического состояния ничего лучше не придумаешь.
– Бога ради, а куда я поеду оттуда?
– Не знаю. У тебя выбор из Праги, Будапешта, Вены и Ривьеры, включая Монте-Карло.
– Что? – воскликнул Каупервуд. – Я в Монте-Карло?
– Да, ты в Монте-Карло, больной ты, каким ты себя воображаешь. Твое появление в Монте-Карло в это время вызовет ту самую реакцию, которая тебе нужна. Но на самом деле тебе нужно всего лишь появиться в каком-нибудь игровом зале и проиграть несколько тысяч долларов, чтобы эта новость распространилась по всему миру. Люди будут говорить о тебе в Монте-Карло и о том, что тебе безразлично, сколько денег ты пускаешь на ветер.
– Постой-постой! – прокричал Каупервуд. – Если у меня будут силы, я поеду, а если из этого ничего не получится, я подам на тебя в суд за нарушение обязательства.
– Я согласен, – ответил Джеймс.
И вот через три недели, в течение которых он принимал лекарства, находясь под постоянным наблюдением доктора Джеймса, поселившегося в Бухте Приора, Каупервуд почувствовал себя гораздо лучше, а Джеймс, следивший за его состоянием день за днем, решил, что его пациент в достаточной мере восстановил силы, чтобы выполнить намеченную программу путешествий.