– Как твои дела, Фрэнк? – спросила она.
– Понимаешь, Эйлин, я лежу здесь уже четыре недели, и хотя доктор полагает, что я поправляюсь, я чувствую, что с каждым днем слабею. И поскольку я наметил несколько дел, которые хочу с тобой обсудить, то я решил, что этим пора заняться. Но сначала ты ничего не хочешь рассказать мне о доме?
– Да, хочу, кое-что, – неуверенно ответила она. – Но все эти дела могут и подождать, пока ты не встанешь на ноги, разве нет?
– Понимаешь, Эйлин, я уже не думаю, что встану на ноги, поэтому-то я и хотел поговорить с тобой сегодня, – тихим голосом сказал Каупервуд.
Эйлин хотела было что-то сказать, но промолчала.
– Понимаешь, Эйлин, – продолжил он, – основная часть моего состояния отходит к тебе, хотя я в завещании упомянул и других, например, моего сына и дочь. Но главная ответственность по управлению состоянием переходит к тебе. Это существенная сумма, и я хочу знать, чувствуешь ли ты себя адекватной этой задаче. И если да, выполнишь ли ты все те распоряжения, которые я сделал в завещании.
– Да, Фрэнк, я сделаю все, что ты скажешь.
Он внутренне вздохнул и продолжил:
– Хотя согласно моему завещанию ты получаешь мое состояние в полное свое распоряжение, тем не менее именно по этой причине я чувствую необходимость предупредить тебя о недопустимости чрезмерного доверия к кому бы то ни было. Потому что, как только меня не станет, наверняка найдется немало людей, которые придут к тебе с теми или иными планами, предложат сделать что-то для такого-то начинания, для другого, для такого-то института. Я попытался защитить тебя от таких опасностей, дав распоряжение душеприказчикам любой план, который может у них появиться, подавать тебе на одобрение. Ты будешь судьей, ты будешь решать, достоин этот план воплощения или нет. Одним из душеприказчиков будет доктор Джеймс, и это человек, на суждения которого я могу полагаться. Он не только превосходный доктор, он еще и человек с добрым сердцем и намерениями. Я ему сказал, что тебе может потребоваться его совет, и он обещал мне добросовестно давать тебе советы по мере своих знаний и способностей. Я хочу сказать тебе, что он настолько честный человек, что, когда я сказал ему о деньгах, которые завещаю ему за его услуги мне, он отказался принять эти деньги, хотя и готов выступать твоим советником. Так что если ты вдруг обнаружишь, что попала в трудную ситуацию и не знаешь, как тебе поступать, пожалуйста, обратись сначала к нему, узнай, что он думает на сей счет.
– Хорошо, Фрэнк, я сделаю все, что ты скажешь. Если ты ему доверяешь, то и я, конечно, тоже.
– Конечно, – продолжил он, – в моем завещании есть конкретные пункты, которые нужно выполнить, когда все бенефициарии получат свое. И один из этих пунктов – завершение и сохранение моей галереи. Я хочу, чтобы особняк сохранился в своем сегодняшнем виде, то есть в виде музея для посещения публикой. И поскольку у меня хватает денег для поддержания его в рабочем состоянии, то в твои обязанности входит наблюдать, чтобы он в таком состоянии и оставался.
Я не знаю, Эйлин, понимаешь ли ты, как много это место значит для меня. Оно помогало мне пережить бесконечные проблемы, которые мне приходилось решать. Строя этот дом, покупая вещи для него, я пытался привнести в мою и твою жизни красоту, которая чужда городу и бизнесу.
Каупервуд говорил, и Эйлин только теперь, по крайней мере хоть отчасти и, вероятно, впервые в жизни понимала, что этот дом значит для него, и опять она пообещала ему сделать все так, как он скажет.
– Есть и еще кое-что, – продолжал он. – Я говорю о больнице. Ты ведь знаешь, я давно собирался построить больницу. Она не обязательно должна располагаться на каком-то дорогостоящем месте. В моем завещании указано довольно удобное место в Бронксе. Далее, больница предназначается для бедных – не для людей с деньгами, не для людей, которые могут позволить себе лечиться в платных клиниках – и ни раса, ни вероисповедание, ни цвет кожи не должны быть препятствием для принятия на лечение того или иного человека.
Она сидела молча, пока он собирался с мыслями.
– И есть еще одно, Эйлин. Я не говорил тебе об этом прежде, потому что не знал, как ты к этому отнесешься. На Гринвудском кладбище по моему заказу строят гробницу, она уже близка к завершению, это прекрасная копия древнегреческого надгробья. В нем два бронзовых саркофага, один для меня, другой для тебя, если захочешь, чтобы тебя похоронили там.
Услышав эти слова, она неловко поежилась, потому что он относился к своей смерти практически, как относился к задачам, стоявшим перед ним в бизнесе.
– Ты говоришь, на Гринвудском? – спросила она.
– Да, – печально ответил Каупервуд.
– И она уже почти завершена?
– Она завершена настолько, что, если я умру в ближайшее время, меня уже можно будет там похоронить.
– Нет, Фрэнк, ты все же такой странный человек! Эта идея построить себе гробницу – и мне, – когда ты вовсе не уверен, что умрешь от этой…
– Эта гробница, Эйлин, простоит тысячу лет, – сказал он, чуть повысив голос. – И к тому же придет время – и ты тоже умрешь, и ты сможешь упокоиться там рядом со мной. Конечно, если будет на то твое желание.
Она на это промолчала.
– Ну вот, – закончил он, – я думаю, она должна быть для нас двоих, поскольку так она и задумывалась. Но если ты считаешь, что тебе там не место…
Но тут она оборвала его:
– Ах, Фрэнк, давай не будем об этом сейчас. Если ты хочешь, чтобы я там лежала, так тому и быть. Ты это знаешь. – И подавленное рыдание прозвучало в ее голосе.
Но в этот момент дверь открылась, вошел доктор Джеймс и сказал, что Каупервуду не следует говорить так долго, она сможет прийти и в другой день, если позвонит предварительно. Она поднялась со стула рядом с кроватью, взяла его за руку и сказала:
– Я приду завтра, Фрэнк, ненадолго, и если я чем-то могу помочь, доктор Джеймс, пожалуйста, звоните мне. Но ты должен поправиться, Фрэнк. Ты сам должен в это верить. Ты еще столько всего хочешь сделать. Постарайся…
– Хорошо, дорогая, я буду стараться, – сказал он, махнул рукой и добавил: – До завтра.
Она развернулась и вышла в коридор, направилась к лифтам, печально размышляя об их разговоре, вдруг увидела женщину, выходящую из лифта. Эйлин уставилась на нее и, к своему удивлению, поняла, что эта женщина – Бернис. Они обе замерли на несколько секунд друг перед другом, словно остолбенев, потом Бернис пересекла коридор, открыла дверь и исчезла на лестнице, ведущей на нижний этаж. Эйлин, все еще остолбеневшая, повернулась явно с намерением возвратиться в номер Каупервуда, но потом вдруг резким движением двинулась в противоположном направлении – к лифтам. Но, сделав несколько шагов, остановилась, замерла. Бернис! Значит, она здесь, в Нью-Йорке, и явно по просьбе Каупервуда. Конечно, по его просьбе! А он и сейчас делает вид, будто умирает! Неужели нет предела вероломству этого человека? И представить только – он еще просил ее прийти завтра! И говорил о гробнице, в которой она должна лежать рядом с ним! С ним! Ну это предел всего. Она ни за что в жизни больше не встретится с ним, пусть хоть тысячу раз в день ей звонят! Она скажет своим слугам, чтобы игнорировали все звонки от ее мужа или его сообщника доктора Джеймса. Или любого другого человека, который будет делать вид, что говорит от его имени!
Когда она вошла в лифт, ее разум превратился в центр мысленного шторма, циклона, ревущего под буйные волны ярости. Она расскажет прессе об этом негодяе, о его злоупотреблениях и унижениях в отношениях жены, которая столько сделала для него! Она ему отплатит сполна!
Выйдя из отеля, она села в такси и со всей яростью потребовала, чтобы водитель ехал, ехал скорей куда-нибудь, а она повторяла про себя, словно перебирала невероятно длинные четки, все возможные несчастья, какие могла выдумать, которые можно обрушить и которые будут непременно обрушены, если ей удастся, на голову Каупервуда. Она ехала, а ярость ее гнева снова обратилась на Бернис.
Глава 68
Бернис тем временем сидела в своем номере, словно одеревенев, она не могла найти в себе силы, чтобы думать, настолько ее переполняли страхи за Каупервуда, за себя. Эйлин, возможно, вернулась в номер Каупервуда, и какое ужасное воздействие это может оказать на него, когда он в таком состоянии! Это может просто убить его. И как ужасно, что она ничего не может для него сделать! Наконец она надумала сходить к доктору Джеймсу и спросить у него, как можно побороть это злобную, безжалостную атаку со стороны Эйлин. Но ее удержал страх снова столкнуться с ней. Может быть, она в коридоре. Или в комнате Джеймса! Постепенно ситуация стала настолько невыносимой, что у Бернис родилась полезная идея. Она подошла к телефону и позвонила доктору Джеймсу, и тот, к ее облегчению, ответил.
– Доктор Джеймс, – начала она дрожащим голосом, – это Бернис, я бы хотела знать, не будете ли вы настолько любезны, чтобы немедленно прийти ко мне в номер. Случилось нечто ужасное, и я так взвинчена, так нервничаю, что должна поговорить с вами!
– Конечно, Бернис, я сейчас буду у вас, – ответил он.
Потом она добавила неровным голосом:
– Если увидите в коридоре миссис Каупервуд, пожалуйста, не позволяйте ей прийти сюда ко мне.
На этом ее голос сорвался, и Джеймс, чувствуя опасность, повесил трубку и, схватив свой медицинский саквояж, поспешил к ней. Он постучал в дверь ее номера, и Бернис шепотом ответила:
– Вы один, доктор?
Когда он заверил ее, что один, она отперла дверь и он вошел внутрь.
– Что случилось, Бернис? О чем все это? – спросил он чуть ли не бесцеремонно, в то же время вглядываясь в ее бледное лицо. – Почему вы так испуганы?
– Ох, доктор, не могу вам передать. – Она чуть не дрожала от страха. – Это миссис Каупервуд. Я увидела ее в коридоре, когда шла к Фрэнку, а она увидела меня. У нее было такое свирепое выражение, что я боюсь за Фрэнка. Вы не знаете, видела ли она его после моего ухода? У меня такое чувство, что она могла вернуться в его номер.