Как это ни странно, но в этот трудный момент Джеймисону позвонил некто Бакнер Карр, старший дворецкий в доме Каупервуда, человек, который служил ему с чикагских времен. Цель его звонка состояла не только в том, чтобы выразить глубокую печаль и скорбь в связи со смертью мистера Каупервуда, но и из-за телефонного разговора, который он нечаянно слышал и из которого вроде бы понял, что миссис Каупервуд предъявляет мужу несправедливые обвинения, а самое ужасное, отказывается позволить перевезти его тело в его же собственный дом, и потому он желает предложить свои услуги, чтобы предотвратить такую трагедию.
Когда доктор Джеймс вернулся в отель, он увидел там Джеймисона и Карра и немедленно изложил им свой план. Он поручил похоронному дому подготовить тело к погребению, положить его в соответствующий гроб и ждать дальнейших указаний. Проблема теперь состояла в том, когда перевезти его в особняк и будут ли слуги способствовать этому плану – тайному и тихому приему тела, а также переносу его в надлежащую комнату и самым бесшумным образом, чтобы миссис Каупервуд не знала о том, что оно в доме, по крайней мере до следующего утра. Считает ли Бакнер Карр возможным проделать это без помех с ее стороны? Карр ответил, что если ему сейчас позволят вернуться в дом Каупервуда, то он через час-другой перезвонит и скажет, возможно ли выполнение плана в точности в том виде, в котором его обозначил доктор Джеймс. После этого он ушел и к концу второго часа позвонил и сказал, что наилучшее время будет между десятью вечера и часом ночи, все слуги хотят помочь, и в доме будет темно и тихо.
И вот, как и планировалось, тело Каупервуда в гробу в час ночи было доставлено к его дому, перед которым по почти пустой улице в ожидании расхаживал туда-сюда Карр. Верные слуги бывшего хозяина подготовили большую гостиную на бельэтаже для приема богато украшенного гроба, в котором он лежал. Пока гроб несли по дому, один из слуг стоял у дверей Эйлин, слушал, не раздастся ли изнутри какой-нибудь звук.
Так Фрэнк Алджернон Каупервуд, тайно привезенный в свой собственный дом на катафалке, еще раз воссоединился в тишине ночи со своей женой Эйлин.
Глава 71
Никакие тревожные мысли или сны в связи с проведенной ночью операцией не беспокоили Эйлин, пока ее не разбудили солнечные лучи раннего утра. Хотя обычно она любила некоторое время понежиться в кровати, однако в этот раз ей не давал покоя стук, который она вроде бы слышала ночью – уж не упала ли это недавно приобретенная ценная греческая статуя из мрамора, временно установленная внизу? Она встала с кровати и спустилась по лестнице, которая вела в галерею. Оглядываясь с любопытством, она прошла мимо больших двойных дверей, ведущих в главную гостиную, и направилась прямо к недавно установленной статуе. Но та надежно стояла на своем месте.
Но когда она развернулась и двинулась назад, то, дойдя до дверей гостиной, вздрогнула, увидев там какой-то большой, удлиненный, тяжело задрапированный черный ящик в середине комнаты. Дрожь прошла по ее телу, и несколько секунд она была не в состоянии двигаться. Потом она развернулась, словно собираясь бежать, но остановилась, снова повернулась ко входу в комнату и замерла там, в недоумении уставившись на этот предмет. Гроб! Боже! Каупервуд! Ее муж! Холодный и мертвый! И он пришел к ней, хотя она отказывалась идти к нему, когда он был жив!
Дрожащими и покаянными шагами она подошла, чтобы взглянуть на его холодное, смирённое смертью тело. Высокий лоб! Благородная, красивой формы голова. Гладкие каштановые волосы, не поседевшие, несмотря на годы. Впечатляющие черты – и все такие знакомые ей! Вся фигура излучала силу, мысль, гений, с такой готовностью признанные в нем миром с самого начала! А она отказывалась идти к нему! Она стояла, словно окаменев, внутренне сожалея о чем-то – о его ошибках, о ее. И о бесконечных, почти нечеловеческих штормах, которые то бушевали, то утихали между ними. И вот он вернулся, вернулся наконец домой. Домой!
Но вдруг внезапно – эта странность, эта тайна, последнее попрание ее воли, подчеркнутое его присутствием здесь, вызвало у нее ярость. Кто принес его сюда и как? В какое время? Ведь только вчера вечером она строго наказала слугам запереть все двери. Но он оказался здесь! Определенно его (не ее) друзья сговорились со слугами и сделали это для него. И всё так очевидно, все будут ожидать от нее, что она сменит гнев на милость, а в таком случае допустит и все традиционные и формальные последние почести, причитающиеся любому из столь достойных людей. Иными словами, он вроде как победил. Может показаться, что она изменила свои взгляды и смирилась с его безнаказанными эгоистичными действиями. Но нет, никогда она не допустит, чтобы с ней так поступили! До самого конца победитель и побежденная. Никогда! Но даже бросая молча этот вызов, она думала: вот ведь он, лежит здесь, и, глядя на него, она услышала шаги у себя за спиной, а когда повернула голову, увидела Карра, дворецкого, тот подошел к ней с письмом в руке и словами:
– Мадам, это только что доставили к дверям.
И хотя поначалу она сделала движение, словно отмахиваясь от него, не успел он отвернуться, как она вскрикнула:
– Дайте мне! – А потом, вскрыв конверт, прочла.
Эйлин, я умираю. Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет. Я знаю все свои грехи и все те, в которых ты обличаешь меня, и виню только себя. Но я не могу забыть ту Эйлин, которая помогла мне пережить мое филадельфийское заключение. Правда, ни мне, ни тебе уже не поможет, если я скажу, что раскаиваюсь. Но я почему-то в глубине моего сердца чувствую, что ты простишь меня, когда я уйду. И еще меня утешает то, что твое будущее обеспечено. Как тебе известно, я принял для этого все меры. И вот теперь прощай, Эйлин. Больше никаких злых мыслей от твоего Фрэнка, больше никогда!
Его последние слова заставили Эйлин подойти к гробу, взять его руки и поцеловать их. А потом, постояв над ним секунду, она развернулась и поспешила прочь.
Однако несколько часов спустя Карр, к которому поступали разные просьбы через Джеймисона и других, был вынужден обратиться к Эйлин с вопросами касательно процедуры прощания. Желающих прийти проститься с Каупервудом было очень много, и в конечном счете Карр принес ей такой длинный список, что Эйлин, бросив на него взгляд, сказала:
– Ах, пусть приходят! Какой теперь от этого может быть вред? Пусть мистер Джеймисон и дочь и сын мистера Каупервуда организуют все, как им хочется. Я буду в своей комнате, поскольку все равно себя плохо чувствую.
– Но, миссис Каупервуд, вы бы не хотели пригласить священника для отпевания? – спросил Карр. Предложение это сделал доктор Джеймс, но оно вполне отвечало религиозной натуре Карра.
– О да, пусть приходит. От этого не будет никакого вреда, – сказала Эйлин, вернувшись мыслями к крайней религиозности своих родителей. – Но ограничьте число тех, кто придет сюда, пятьюдесятью.
Выслушав Эйлин, Карр немедленно связался с Джеймисоном и детьми Каупервуда и сообщил им, что они могут организовывать похороны так, как считают нужным. Эта новость, добравшись до ушей доктора Джеймса, вызвала у него вздох облегчения, и он тут же принялся извещать о ней множество поклонников Каупервуда.
Глава 72
Из друзей Каупервуда, пришедших тем днем и на следующее утро в особняк к телу, которое лежало теперь в просторной гостиной, допустили лишь тех, кто был в списке Бакнера Карра. Другим было рекомендовано посетить церемонию прощания на Гринвудском кладбище в Бруклине на следующий день в два часа пополудни.
Сын и дочь Каупервуда тем временем зашли к Эйлин, и было решено, что они поедут первыми следом за гробом. Но к этому времени все нью-йоркские газеты сообщали о так называемой неожиданной смерти Каупервуда, который только шестью неделями ранее прибыл в Нью-Йорк. Поскольку число его друзей велико, писали газеты, на отпевание будут допущены только близкие друзья семьи; однако это никак не повлияло на поклонников Каупервуда, которые собирались приехать на кладбище.
И вот в полдень следующего дня перед особняком Каупервуда начал выстраиваться похоронный кортеж. На улице собирались группы людей, чтобы поглазеть на происходящее. За катафалком шел экипаж с Эйлин, Фрэнком Э. Каупервудом-младшим и дочерью Каупервуда Анной Темплтон, следом в линию выстроились другие экипажи, они двигались по шоссе под затянутым тучами небом, а в конце пути въехали в ворота Гринвудского кладбища. За мощными деревьями вдоль обеих сторон поднимающейся по длинному склону гравийной дороги виднелись самые разные надгробья и монументы. Кортеж проехал с четверть мили по этой дороге, уходившей вверх еще дальше, и свернул на ответвление вправо, проехал еще несколько сот футов и остановился среди могучих деревьев у величественной гробницы, возвышавшейся перед ними.
Вокруг на расстоянии приблизительно в тридцать футов не было никаких других надгробий, и усыпальница Каупервуда стояла серая и строгая, северная версия греческого храма. Четыре изящные колонны слегка измененного ионического стиля образовывали «крыльцо» и удерживали на себе треугольный фронтон без всяких украшений или каких-либо религиозных символов. Над дверями усыпальницы тяжелыми прямыми буквами было высечено его имя: ФРЭНК АЛДЖЕРНОН КАУПЕРВУД. Три гранитные ступенчатые платформы были усыпаны цветами, а массивные бронзовые двери стояли широко раскрытыми, ожидая прибытия этого прославленного человека, готового упокоиться здесь навеки. Каждый, кто видел это сооружение в первый раз, наверняка почувствовал его суровое величие, его выдающееся художественное исполнение – его высокая и полная достоинства безмятежность, казалось, задавала тон всему кладбищу.
Когда Эйлин из своего экипажа увидела всю усыпальницу целиком, ее в очередной и последний раз поразило умение мужа подать себя. Но и думая об этом, она закрыла глаза, словно чтобы не видеть гробницы, а вообразить себе его таким, каким она видела его в тот последний раз, когда он стоял перед ней впечатляюще живой и уверенный в себе. Ее экипаж стоял, пока катафалк подъезжал к дверям усыпальницы, пока с него снимали тяжелый бронзовый гроб и ставили среди цветов перед тр