Но из всех самоотречений самым естественным является таковое в бхакти-йоге. В нем нет никакого насилия, ничего отрывать, так сказать, от себя не нужно, ничего такого, от чего мы должны были бы насильственно отрывать себя. Самоотречение бхакти легкое, ровное, текучее и такое же естественное, как вещи вокруг нас. Человек любит город, в котором живет, потом он начинает любить свою страну, и сила любви к маленькому городу слабеет ровно, естественно. И опять же человек научается любить весь мир, и тогда его любовь к стране, его ревностный, фанатический патриотизм проходит, не причиняя ему никакого вреда и без всяких проявлений насилия. Бескультурный человек очень любит чувственные наслаждения, но, становясь культурным, он начинает любить интеллектуальные наслаждения, теряя интерес к чувственным.
Самоотречения, необходимого для достижения бхакти, невозможно достигнуть, убив что-нибудь, оно приходит естественным образом, точно так же, как в более ярких лучах блекнут более слабые, а потом исчезают вовсе. Так и эта любовь к чувственным наслаждениям и наслаждениям интеллектуальным блекнет, а потом вовсе исчезает в свете любви к Самому Богу. Любовь к Богу растет и принимает форму, которую называют пара-бхакти, или наивысшая преданность. Формы исчезают, ритуалы уносятся, книги отвергаются, изображения, церкви, религии и секты, страны и национальности, все эти ничтожные ограничения и узы спадают сами по себе с того, кто познал эту любовь к Богу. Не остается ничего, что связывало бы его или ограничивало его свободу. Корабль вдруг проходит близ огромной скалы, и все металлические болты и заклепки извлекаются из своих гнезд силой притяжения, доски остаются каждая сама по себе и плавают на поверхности воды. Таким же образом божественная благодать ослабляет болты и заклепки души, освобождая ее. И в этом самоотречении, сопутствующем преданности, нет ни жестокости, ни борьбы, ни подавления, ни угнетения. Бхакти не нужно подавлять какие-либо эмоции, этот йог только усиливает их и направляет на Бога.
Убери этот кажущийся мир иллюзий, и, увидев во всем Бога, сможешь обрести настоящее счастье. Имей, что хочешь, но обожествляй все, что имеешь. Не владей ничем. Люби Бога во всем. Действуя таким образом, ты найдешь путь, который соответствует христианской догме «Ищите же прежде Царства Божия»[64].
Бог живет в сердце каждого существа. Он вращает их всех на колесе своей майя[65]. Находи утешение в Нем одном. Его благодатью обретешь ты высшую степень умиротворения и то состояние, которое недоступно никаким переменам.
В конце временнóго цикла, или кальпы, вселенная уничтожается, она переходит в фазу потенциальности – состояние семени – и в таком виде ждет следующего творения. Фаза выражения Шри Кришной называется «день брахмы», а фаза потенциальности – «ночь брахмы». Подверженные этим циклам существа, обитающие в мире, постоянно рождаются заново и восстанавливаются с каждым последующим космическим днем, с каждой последующей ночью. Это уничтожение не должно, однако, считаться «возвращением к Богу». Существо всего лишь возвращается во власть брахмана, которая его породила, и остается там, никак не проявляя себя, пока не придет время нового проявления.
Индуизм принимает многие инкарнации Бога, включая Кришну, Будду и Иисуса, и предвидит, что будет еще и много других.
В каждый век возвращаюсь я,
Чтобы принести святость,
Чтобы уничтожить грех грешника,
Чтобы установить справедливость.
А потом в один из дней гуру произнес слова – это были его последние слова, обращенные к Бернис. Потому что, как было известно ему, настало ее время и она вскоре должна была покинуть его.
– И вот я научил тебя той мудрости, которая есть тайна тайн, – сказал он. – Тщательно обдумай ее. А потом действуй так, как ты решила. Потому что брахман учит: тот, кто свободен от заблуждений и знает меня как верховную реальность, знает все, что можно познать. А потому он чтит меня всем своим сердцем.
Это самая священная из всех истин, которым я научил тебя. Тот, кто познал ее, становится воистину мудрецом. Он выполнил свое назначение в жизни.
Глава 79
Весь следующий год Бернис и ее мать провели, путешествуя почти по всей Индии, потому что хотели как можно больше увидеть и узнать в этой очаровательной стране. Хотя Бернис и отдала четыре года жизни серьезному изучению индуистской философии, она успела достаточно хорошо познакомиться с бытом местных жителей и понимала, что это народ, живущий в небрежении и заблуждении, и перед возвращением домой хотела узнать о нем как можно больше.
Город за городом они объехали всю Индию – побывали в Джайпуре, потом в Канпуре, Пешаваре, Лахоре, Равалпинди, Амритсаре, Непале, Нью-Дели, Калькутте, Мадрасе, а также добрались до южной границы Тибета. И чем больше они путешествовали, тем сильнее Бернис поражалась низкому интеллектуальному и социальному статусу миллионов жителей этой потрясающей и невероятной страны. Она не могла понять, как страна, в которой появилась такая благородная и глубоко религиозная философия жизни, могла одновременно насадить и поддерживать такую подлую, жестокую и деспотическую общественную систему, в которой немногие могли вести роскошную жизнь, тогда как миллионы голодали. Бернис не в силах была понять, как этот жестокий контраст уживается с индуизмом.
Она видела улицы и дороги, вдоль которых стояли грязные в рубище или совсем голые и отчаявшиеся нищие, некоторые из них просили милостыню для странствующих святых, учениками которых они были. В некоторых частях страны умственная и физическая деградация людей достигла беспрецедентного уровня. В одной из деревень почти все ее население было поражено какой-то болезнью, но они не имели никакой помощи или хотя бы облегчения страдания, им просто позволяли вымирать. Нередко во многих поселениях в одной маленькой комнате обитало по тридцать человек, последствиями этого были болезни и голод. И в то же время, когда в этих комнатах прорезались окна или отверстия какого-либо рода, обитатели жилища немедленно их заделывали.
Худшим, с точки зрения Бернис, из социальных зол была скандальная практика выдавать в жены маленьких девочек. Этот обычай привел к тому, что большинство таких выданных замуж девочек пребывало в состоянии, далеком от физического и психического здоровья, и их раннюю смерть можно было скорее назвать милостью, чем трагедией.
Прискорбная проблема неприкасаемых заставила Бернис доискаться до корней этой несправедливости. Ей объяснили, что, когда светлокожие предки нынешних индусов пришли в Индию, они обнаружили здесь местных обитателей, принадлежащих расе с более темным цветом кожи и более грубыми чертами лица, расе дравидов[66], строителей великих храмов на юге страны. И жрецы пришельцев, хотевшие сохранить чистоту своей крови, запретили смешивать ее с кровью местного населения. Поэтому они объявили дравидов нечистыми, «неприкасаемыми». Так что корни неприкасаемости уходили в расовую ненависть!
И в то же время, как узнала Бернис, Ганди[67] однажды сказал: «Неприкасаемость в Индии уходит в прошлое и, несмотря на все протесты, уходит быстро. Эта практика привела к вырождению в Индии понятия человечности. К „неприкасаемым“ относятся так, будто они хуже скота, будто одна только их тень порочит имя бога. Я выступаю за отмену неприкасаемости с такой же – а может, даже большей – твердостью, как за отмену британских методов, насаждаемых в Индии. Неприкасаемость для меня более невыносима, чем британское правление. Если индуизм поддерживает неприкасаемость, то индуизм мертв и принадлежит прошлому».
Но Бернис видела несколько молодых матерей из неприкасаемых с их щуплыми младенцами, они всегда держались на расстоянии, задумчиво и печально смотрели на нее, разговаривавшую в это время с индусом-проводником. И она не могла не видеть, что у некоторых из них привлекательные черты лица и фигуры. Что говорить, одна или две из них показались ей такими же заурядными, но хорошенькими и умненькими, какой могла бы быть американская девушка, если ее заставить жить в той грязи, небрежении и изоляции, в каких живет ее индийская сестра. И все же, как она слышала, в Индии было пять миллионов неприкасаемых, освобожденных от их проклятия, после того как они приняли христианство.
В дополнение к этому Бернис не могла не замечать бедственного положения, в котором живет множество индийских детей, маленьких заморышей, которые собирались стайками, безнадежно слабые и изможденные, заброшенные и больные. Ее терзали душевные муки, на память приходили заверения разных гуру в том, что Бог, брахман, есть бытие и благодать. Если так, то куда же Он делся? Эта мысль не давала ей покоя и в конечном счете стала невыносимой, но тут в ней неожиданно загорелась другая мысль, порожденная первой: нужно восстать против этой деградации и победить ее. И разве Всё во Всём не есть Бог, который говорил в ней, наставлял ее таким образом помогать, поспешествовать, изменять, пока эта земная фаза Его не перейдет в другую, пока зло не сменится добром? Она желала этого всем сердцем.
И время действительно пришло, когда Бернис и ее мать, потрясенные и измученные этими бесконечными сценами невзгод, почувствовали, что им пора возвращаться в Америку, где у них будет больше времени и покоя, чтобы обдумать все увиденное, где у них будут средства поспешествовать, если это возможно, устранению столь массового бедствия.
И они вернулись домой. Это случилось в один солнечный октябрьский день, когда пароход «Халливелл» прямым рейсом из Лиссабона прибыл в нижнюю гавань Нью-Йорка и поднялся по Гудзону до причала у Двадцать третьей улицы. Пароход медленно двигался вдоль берега, над которым возвышались знакомые небоскребы, а Бернис погрузилась в размышления, предметом которых стал тот громадный контраст между двумя мирами, неизвестный ей до жизни в Индии. Она видела перед собой чистые улицы, дорогие здания, силу, богатство, самые разнообразные материальные блага, хорошо питающихся и хорошо одетых людей. Она чувствовала, что изменилась, но еще не понимала, в чем суть этих перемен. Она видела голод в самой его уродливой форме и не могла это забыть. В памяти ее оставалось и загнанное выражение части лиц, в которые она заглядывала, в особенности детских лиц. Что с этим можно сделать и можно ли?