Въ заключеніе этой главы скажу еще нѣсколько словъ о ходѣ моего личнаго участія въ политической и общественной жизни двухъ столицъ міра.
Въ первый мой заграничный сезонъ я не былъ еще корреспондентомъ и только съ января 1867 г. сталъ сотрудничать въ нѣсколькихъ русскихъ газетахъ и гораздо больше отдаваться интересамъ тогдашней политической и общественной жизни. Разгаръ этой работы приходится на зиму 1868—69 од когда я помѣщалъ политически корреспонденции въ двухъ газетахъ, а въ одной изъ нихъ, кромѣ того, велъ хронику парижской жизни подъ общимъ заглавіемъ «Съ итальянскаго бульвара» Если не ошибаюсь эти фельетоны интересовали въ свое время нашу публику. Кромѣ «Русскаго Инвалида» и «Петербургскихъ Вѣдомостей», я писалъ въ газетѣ «Москва» я въ «Голосе», всего больше о лондонской жизни въ сезонъ 1868 г. Къ этому времени, кромѣ чисто политическихъ сферъ въ обѣихъ странахъ, я сталъ знакомиться и съ движеніемъ рабочаго класса. Возбужденіемъ во мнѣ интереса къ соціальному вопросу я обязанъ участію въ качествѣ корреспондента ла одномъ изъ конгрессовъ «Международной ассоціаціи рабочихъ», бывшемъ въ Брюсселѣ. На немъ всѣ важнѣйшіе пункты программы пролетаріата были установлены. Затѣмъ, итоги моихъ наблюденій надъ третьей французской республикой высказывалъ я въ этюдахъ и замѣткахъ, появлявшихся въ разныхъ газетахъ Москвы и Петербурга, преимущественно въ «Новостяхъ» и въ журнальныхъ статьяхъ, о которыхъ упоминалъ въ разныхъ мѣстахъ этой главы. Въ самые послѣдніе годы я воздерживался отъ работы публициста, но продолжалъ наблюдать политическую и общественную жизнь Франціи и въ Парижѣ, и на французской Ривьерѣ, гдѣ я прожилъ цѣликомъ, или частью, шесть зимнихъ сезоновъ; а въ послѣднюю свою поѣздку въ Англію я освѣжалъ мои воспоминанія и отдавалъ политическимъ и соціальнымъ интересамъ все время, свободное отъ экскурсий въ другія области британской жизни.
VI
Литературное движеніе. — Его итоги къ концу имперіи. — 70-е годы. — Натурализмъ и реакція противъ него. — Идеалистическія вѣянія. — Символизмъ. — Русскій романъ. — Скандинавская драма. — «Вольный театръ». — Декадентство и литературный анархизмъ. — Французская Академія. — Салоны. — Сравнительное движеніе въ Англія. — Мои знакомства
Русские писатели моего поколѣнія, въ течение всѣхъ шестидесятыхъ годовъ, не были особенно захвачены обаяниемъ тогдашней парижской беллетристики. Разумѣется, все, что появлялось сколько-нибудь замѣтнаго въ Парижѣ—читали и переводили у насъ, но тогда англійскими и нѣмецкими романистами интересовались, въ сущности, больше, Бальзака мало знали, да и до сихъ поръ не думаю, чтобы было много образованныхъ русскихъ, хорошо знакомыхъ со всей «Человѣческой комедіей» — этимъ колоссальнымъ памятникомъ творчества, какой оставилъ авторъ «Эжени Гранде» и «Кузена Понса». Къ первымъ годамъ того десятилѣтія прогремѣлъ романъ Виктора Гюго «Мизерабли» и едва ли надолго не остался самымъ популярнымъ у насъ, вплоть до семидесятыхъ годовъ. Чтобы убѣдиться — до какой степени и корифеи русской беллетристики мало цѣнили все, что было уже крупнѣйшаго въ тогдашней французской изящной литературѣ, я рекомендую моимъ читателямъ одно предисловіе Тургенева, прошедшее почти совсѣмъ незамѣченнымъ, къ русскому переводу тоже всѣми позабытаго романа Максима Дюкана, давно уже умершаго — когда-то друга и ближайшаго сверстника Флобера. Переводъ этотъ былъ изданъ редакціей тогда весьма распространеннаго у насъ журнала «Собраніе иностранныхъ романовъ» г-жи Ахматовой. Книжка вышла въ шестидесятыхъ годахъ, стало быть, въ то время, когда не только уже существовало огромное наслѣдіе Бальзака, умершаго болѣе десяти лѣтъ до того, но и явилось уже, нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ, произведеніе Флобера, которое теперь считается «Epochemachend» въ развитіи художественно-реальнаго романа — «Мадамъ Бовари», и переводъ этого романа уже былъ сдѣланъ по русски. Въ то время начали писать братья Гонкуръ; въ области поэзіи Викторъ Гюго вступилъ едва ли не въ самый блистательный періодъ своего вдохновенія съ «Legende des siècles»;-пріобрѣталъ имя первокласснаго поэта и версификатора Леконтъ-де-Лиль; складывалась цѣлая школа парнасцевъ. А въ предисловіи Тургенева вы найдете весьма пренебрежительный взглядъ на тогдашнюю французскую беллетристику и, насколько мнѣ не измѣняетъ память, даже нѣтъ никакого упоминанія о томъ великомъ романистѣ, который впослѣдствіи вызывалъ въ самомь Тургеневѣ такой энтузіазмъ — о Флоберѣ.
Первая моя парижская зима была отдана, какъ я уже говорилъ, главнымъ образомъ, интересамъ философско-научнымъ. Я еще не искалъ тогда знакомствъ въ чисто писательской сферѣ, къ тогдашнимъ знаменитостямъ присматривался издали. Литературное движеніе представляли для меня гораздо больше такіе дѣятели, какъ Ренанъ, Тэнъ, Сенъ-Бёвъ, Мишле, Кине, выдаюшіеся публицисты и рецензенты, чѣмъ беллетристы и поэты. Въ Латинскомъ кварталѣ любили декламировать стихи изъ «Châtiments.» Виктора Гюго и читать его памфлетъ «Napoléon 1е petit», но и тогда уже въ некоторыхъ кружкахъ довольно критически относились къ его риторической прозѣ и постоянно подвинченному гиперболическому тону. На лѣвомъ берегу Сены пріобрѣлъ передъ тѣмъ нѣкоторую репутацію драматургъ Понсаръ своей «Лукреціей» и другими пьесами въ стихахъ; но и онъ далеко, не былъ «persona grata» тогдашней, болѣе литературной, молодежи, Ни классическихъ, ни романтическихъ вкусовъ вы уже не находили вэ чистомъ видѣ, и общее теченіе было въ сторону того, что послѣ паденія имперіи стало носить кличку «натурализма». Чувствовалась потребность въ большей правдѣ и простотѣ, въ измѣненіи тона и колорита. А правда изображенія была болѣе или менѣе непріятна тогдашнимъ офиціальнымъ сферамъ. Стоитъ только вспомнить, что изъ-за «Мадамъ Бовари» Флоберъ подвергся обвиненію въ безнравственности своего романа, и только послѣ его оправданія книга стала продаваться. Любимымъ романистомъ императрицы Евгении и всѣхъ благонамеренных свѣтскихъ кружковъ, вплоть до салоновъ Сенъ-Жерменскаго предместия, былъ Октавъ Фёлье — одинаково противный и тогдашней болѣе радикальной молодежи, и такимъ судьямъ, какъ Тургеневъ. Писатель безъ глубины и силы творчества, но почуявший куда идетъ интересъ публики — Фейдо, сразу своимъ небольшимъ романомъ «Фанни» надѣлалъ шума и заставилъ, тогда еще, первый критически авторитетъ, Сенъ-Бёва говорить о своей вещи, какъ о чёмъ то въ высшей степени замечательном, хотя содержание «Фанни» болѣе чопорной публикѣ казалось уже никакъ не менѣе безнравственнымъ, чѣмъ содержание романа флобера. Въ студенческомъ мирѣ были свои любимцы: Мюрже — авторъ всемирно-извѣстныхъ «Scènes de la vie de Bohême», и Шанфлёри, который одинъ изъ первыхъ пустилъ въ Парижѣ самый терминъ реализмъ, выступивъ убѣжденнымъ цѣнителемъ велктаго раманиста Бальзака. Но Бальзака стали цѣнить, какъ слѣдуетъ, и среди молодежи, только послѣ блистательнаго этюда, который посвятилъ ему Тэнъ, между тѣмъ какъ Сенъ-Бёвъ, ближайшій сверстникъ Бальзака, писавшш о немъ въ теченіе многихъ лѣтъ, никогда настоящимъ образомъ не думалъ оцѣнить силы его дарованія и значенія въ исторіи европейскаго романа. Стоитъ только заглянуть въ тѣ статьи, какія Сенъ-Бёвъ посвящалъ автору «Человѣческой комедіи» на протяженіи болѣе четверти вѣка.
Молодое литературное поколѣніе второй половины шестидесятыхъ годовъ не могло сше имѣть болѣе строгихъ литературныхъ вкусовъ и потому еще, что оно смотрѣло на все черезъ пары тогдашняго радикальнаго анти-правительственнаго настроенія. Я уже упоминалъ о скандалѣ, сдѣланномъ на первомъ представленіи пьесы братьевъ Гонкуръ изъ-за того только, что ихъ считали прихвостнями принцессы Матильды, двоюродной сестры императора. Гонкуры уже написали нѣсколько замѣчательныхъ романовъ; а я очень хорошо помню, что въ первыя двѣ зимы, проведенныя мною на лѣвомъ берегу Сены, никто изъ моихъ знакомыхъ не цѣнилъ Гонкуровъ и никто почти не читалъ этихъ романовъ. Зато публика пришла въ пріятное возбужденіе, когда драма Виктора Гюго «Эрнани» была заново разрѣшена цензурой и поставлена на театрѣ «Французской Комедіи». Не столько восхищались драмой, сколько радовались тому факту, что запретъ былъ снятъ съ пьесы Виктора Гюго, который продолжалъ все такъ же безпощадно клеймить «маленькаго Наполеона» и въ стихахъ, и въ прозѣ. Когда какая-нибудь старая знаменитость попадала въ Латинскій кварталъ, въ особенности на представление театра «Одеонъ», она, конечно, возбуждала любопытство молодежи; но я не помню, чтобы Дюма-отецъ или Жоржъ Зандъ дѣлались предметомъ особенныхъ овацій. И автора «Трехъ мушкетеровъ», и автора «Леліи» я видалъ въ одну изъ зимъ второй половины шестидесятыхъ годовъ, и каждый разъ въ театрѣ «Одеонъ», гдѣ всего чаще шли пьесы Жоржъ Зандъ, передѣланныя изъ ея романовъ: «François le Champi», «Le marquis de Villemer», «Les beaux messieurs du Boisdoré». Еше незадолго до смерти, Дюма-отецъ сохранялъ свою легендарную внѣшность: огромная голова съ шапкой курчавыхъ негритянскихъ сѣдыхъ волосъ, тучное тѣло, игривый взглядъ и чувственный ротъ; пестрый костюмъ. Но лѣта брали уже свое, и я прекрасно помню, какъ на одномъ представленіи онъ, на глазахъ всѣхъ, сидя въ своемъ бенуарѣ, заснулъ, склонивъ голову на плечо какой-то американской акробатки, которую взялъ себѣ яко бы въ секретарши. И Жоржъ Зандъ смотрѣла уже старухой, носила свон классическія двойныя бандо съ городками и неизмѣнную большую брошь, не любила выставляться на показъ и держала себя, какъ и всегда, чрезвычайно просто и дажезастѣнчиво.
Изъ всѣхъ видовъ изящной литературы меня тогда всего сильнѣе влекло къ театру; да къ концу имперіи самые талантливые сценическіе писатели играли несомнѣнно преобладающую роль. Они отвѣчали на все большую и большую потребность въ реальномъ изображеніи нравовъ и въ разнаго рода общественныхъ и нравственныхъ протестахъ. Этимъ требованіямъ отвѣчали, каждый по своему, три тогдашнихъ корифея французской сцены: Эмиль Ожье, Дюма-сынъ и Викторьенъ Сарду. И мы интересовались всего больше пьесами Дюма. Я лично, въ тотъ періодъ знакомства съ Ожье, какъ съ выдающимся драматургомъ, ставилъ его ниже Дюма, въ чемъ я, конечно, ошибался. И въ тогдашней молодежи такія оцѣнки встрѣчались довольно часто. Это произошло также и отъ того, что, къ концу нмперіи, Дюма-сынъ добился нѣсколькихъ громкихъ успѣховъ съ пьесами которыя тогда казались очень смѣлым