Столицы мира (Тридцать лет воспоминаний) — страница 79 из 100

По этой части, въ сущности, все осталось такъ какъ было и при Наполеонѣ III-мъ. И тогда, и теперь полиція — царство произвола. Разница только въ томъ что императорская полиція усердствовала передъ главой государства, а республиканская — въ интересахъ той партии, которая правитъ страной въ данную минуту. Какъ сорокъ лѣтъ тому назадъ, такъ и вчера, уличный стражъ Парижа, называвшійся прежде «сержантомъ», а теперь «хранителемъ мира» — очень часто отставной солдатъ, во всякомъ случаѣ, съ военной выправкой, иногда подобродушнѣе, иногда погрубѣе, но въ общемъ не особенно задорный, съ дамами даже вѣжливый. Но все это измѣняется, какъ только дѣло дойдетъ до такъ называемыхъ «безпорядковъ». Каждое министерство, болѣе консервативное или болѣе радикальное, боится бунта, не довѣряетъ публикѣ, и потому позволяетъ полиціи производить разносы и разгромы, часто ни въ чемъ неповинныхъ, обывателей.

Не всѣ иностранцы были такъ удачны, какъ я по этой части. Не мало сохранилось въ моей памяти разсказовъ русскихъ, которые какъ «куръ во щи» попадали въ какую-нибудь передрягу. И способъ дѣйствія полиціи остается буквально тотъ же самый и при имперіи, и при радикальной республикѣ, Вы идете себѣ спокойно, не думая принимать участія ни въ какихъ манифестаціяхъ — и вдругъ откуда то, справа или слѣва, показывается стѣна полицейскихъ, бѣжитъ «гимнастическимъ» шагомъ, пересѣкая вамъ дорогу — и вы получаете нѣсколько ударовъ, нерѣдко кулакомъ.

Нѣтъ ничего мудренаго, что парижская толпа, даже и буржуазная, и фешенебельная, не любитъ полиціи и не уважаетъ ее; чтобы ни вышло на улицѣ—толпа всегда будетъ стоять на сторонъ. обывателей противъ полиции.

Полицейскую службу несутъ, кромѣ «gardiens de Іа раіх» и «республиканские гвардейцы», т.-е. по нашему жандармы — пѣшіе и конные. При Наполеонѣ ІІІ-мъ они назывались «tes gardes de Paris», a при Людовикѣ-Филлипѣ «gardes municipaux», т.-е. городская гвардія. Это два полка — пѣшій и конный — очень бравыхъ солдатъ, красиво одѣтыіхъ, на прекрасныхъ лошадяхъ Они справляють и всѣ службы въ «Palais de justice» — приводятъ и отводятъ обвиненныхъ, преступников и составляютъ постоянные караулы въ зданіи судебныхъ учрежденій. Они же стоятъ верхомъ на перекресткахъ, вездѣ, гдѣ предполагается большой съѣздъ, а когда правительство боится уличныхъ безпорядковъ, они первые производятъ кавалерійскія аттаки Кромѣ того, по старому обычаю, они же стоятъ на часахъ во всѣхъ театрах», вплоть до самыхъ незначительныхъ, только въ кафе-шантанахъ ихъ что-то незамѣтно. Сытая и нарядная публика любитъ этихъ «сіраuх» — какъ называли ихъ когда-то при Луи-Филиппѣ, но парижскій народъ, рабочіе считаютъ ихъ еще болѣе ненавистными, чѣмъ обыкновенныхъ полицейскихъ, припоминая, что въ революцію 48 г. и въ іюньскіе дни они всего ожесточеннѣе дрались съ народомъ.

Въ яркій весенній день проѣзжайтесь вы по наряднымъ улицамъ Парижа, по Елисейскимъ полямъ, въ Булонскій лѣсъ— вы вездѣ увидите заботу начальства о томъ, чтобы уличный порядокъ не могъ быть нарушенъ. Но ночью, не только въ пустынныхъ, захолустныхъ мѣстностяхъ Парижа, а на тѣхъ же самыхъ Елисейскихъ поляхъ, въ особенности зимой, васъ легко могутъ ограбить, прибить и даже убить. И, какъ разъ, въ такихъ именно мѣстахъ полицейскій персоналъ и недостаточенъ. На это уже давно жалуется публика. И газеты, враждебныя правительству, указываютъ на скандальный контрастъ между такой скудостью полицейскаго надзора и громадными полчищами городовыхъ, появляющихся въ тѣ дни, когда ожидаютъ безпорядковъ. Полицейская префектура давно уже завела, еще при Наполеонѣ III-мъ, особыя бригады сержантовъ, которые не несутъ обыкновенной уличной службы, а употребляются только въ экстренныхъ оказіяхъ, т.-е. для рукопашныхъ схватокъ съ толпой, для яростныхъ аттакъ, для града ударовъ кастетами и тѣми тесаками, какіе парижскіе полицеискіе носили на кожаномъ кушакѣ.

Между полиціей и городомъ Парижемъ, т.-е. его представительствомь, всегда идутъ пререканія. Большинство парижскихъ гласныхъ — радикалы и даже соціалисты. Они считаютъ положеще полиціи возмутительнымъ, потому что она подчиняется прямо министру внутреннихъ дѣлъ, а на парижскую думу смотритъ только какъ на свою дойную корову, черезъ которую она получаетъ отъ города содержание. И нѣсколько разъ дѣло доходило до отказа городскихъ представителей: поддерживать бюджет полиции. Но эти столкновенія все-таки же не кончались ничѣмъ. Полицейский префектъ, какъ прежде былъ родъ административнаго сатрапа, такъ и теперь дѣйствуетъ только по приказанію центральной власти или, лучше сказать, партіи, изъ которой было взято министерство.

При такомъ положеніи парижской полиціи, можно было бы подумать, что главный начальникъ ея и всѣ тѣ, кто занимаетъ отвѣтсттвеныя должности, образуютъ родъ сплоченной корпораціи, гдѣ надо сидѣть по долгу, гдѣ требуется профессіональная подготовка… Въ канцеляріяхъ полицейской префектуры это, пожалуй, и такъ; и многіе полицейскіе комиссары попадаютъ на эти мѣста послѣ извѣстнаго рода выучки. Но самые префекты и начальники отдѣльнымъ частей весьма часто — случайные люди.

Лѣтъ двадцать пять тому назадъ, (когда я интересовался одной изъ сторонъ парижской жизни, гдѣ полицейский надзоръ является самымъ произвольнымъ и возмутительнымъ) я былъ рекомендованъ тогдашнему начальнику «муниципальной полиціи», т.-е. завѣдующему всей обыкновенной городской службой. И онъ попалъ на это крупное мѣсто, считающееся первымъ послѣ префекта, совсѣмъ изъ другой сферы. Передъ тѣмъ, онъ завѣдывалъ конторой философскаго журнала и самъ немного пописывалъ, но, состоя членомъ одной изъ масонскихъ ложъ, онъ имѣлъ связи, и когда въ префекты попалъ человѣкъ, бывшій его ближайшимъ собратомъ, онъ нежданнонегаданно получилъ такой важный постъ.

Мы привыкли къ тому, чтобы видѣть въ начальствующихъ лицахъ полиціи военныхъ; а въ Парижѣ это исключительно царство статскихъ. Такъ было еще и при Наполеонѣ III-мъ. Сегодняшній префектъ былъ вчера депутатомъ или какимъ-нибудь чиновникомъ покрупнѣе; а позднѣе онъ очутится посланникомъ. Точно также и среди молодыхъ людей, служащихъ въ парижской полиции, въ звании секретарѣ комиссаровъ и такъ называемыхъ «офицеровъ мира» — «les officiers de раіх» — по нашему участковыхъ — мнѣ самому случалось встрѣчать людей, готовившихъ себя совершенно къ другой дорогѣ. Но, повторяю, во Франціи быть полицейскимъ все равно, что быть рецензентомъ или водевилистомъ: на это каждый французъ считаетъ себя способнымъ.

Весьма немногіе русскіе знаютъ, что «полицейскій коммиссаръ» — не совсѣмъ то, что нашъ «участковый». Городскую службу несутъ «офицеры мира»; а комиссары заведуютъ особымъ полицейскимъ надзоромъ, относящимся къ сыскной полидіи, къ арестамъ, обыскамъ, всякаго рода порученіямъ судебной власти. Изъ нихъ нѣкоторые комиссары спеціально занимаются службой no слѣдственной части, почему и называются commissaires aux délégations judiciaires". Они-то обыкновенно и производятъ обыски и аресты, и когда начнется какой-нибудь скандальный процессъ, или ожидаютъ безпорядковъ, или выслѣживаютъ шайку злоумышленниковъ — такіе комиссары не имѣютъ времени ничѣмъ другимъ заниматься, какъ судебно-сыскной службой.

Сыскное отдѣленіе парижской префектуры — то, что на жаргонѣ называется "1а sûreté"— при коренныхъ свойствахъ французовъ, разумѣется, выработало себѣ пріемы и традиціи, которые считаются и за границей очень замѣчательными.

Я не проникалъ во внутренній бытъ міра сыщиковъ, но мнѣ случилось, въ концѣ 8о-хъ годовъ, познакомиться съ бывшимъ начальникомъ парижской сыскной полищи, извѣстнымъ Масè, составившимъ себѣ имя въ этой спеціальности. Припомню моимъчитателямъ, что этого Масс вызывали въ Россію… Онъ пріѣзжалъ въ Петербургъ и нашелъ, что у насъ сыскная часть во всемъ что касается простыхъ уголовныхъ дѣлъ, мира профессіональныхъ мошенниковъ и преступниковъ — організована еще очень слабо, и онъ объ этомъ тогда писалъ въ газетахъ. Вышелъ онъ въ отставку, кажется, изъ-за столкновенія съ своимъ начальствомъ. Когда я съ нимъ познакомился, онъ… собирался писать мемуары — такъ дѣлаетъ во Франціи каждый бывший начальникъ парижскихъ сыщиковъ. Эта страсть къ литературѣ есть такая же характерная черта французовъ, какъ, и страсть къ полицейскимъ развѣдкамъ.

Но и Масе не скрывалъ, что парижская сыскная полиция слишкомъ привыкла дѣвствовать посредствомъ подкупа въ мірѣ профессіональныхъ воровъ и разбойниковъ и, что въ ней нѣтъ высшей талантливости, выдержки и упорства въ преслѣдовании цѣли, нѣтъ у ней и такихъ средствъ какия давали бы возможность привлекать болѣе развитой и способный персоналъ.

Я уже говорилъ отчасти, какъ возмутителенъ полицейскій надзоръ надъ уличными нравами. Вотъ этой-то стороной парижской жизни я и интересовался, когда отправился знакомиться съ начальникомъ муниципальной полиціи. Онъ меня принялъ любезно, и въ его кабинетѣ я впервые увидалъ полицейскіе альбомы съ карточками всѣхъ дамъ полусвѣта (въ томъ числѣ и разныхъ графинь и баронессъ), продающихъ свои ласки совершенно такъ, какъ и несчастныя женщины бульваровъ. Полиція знаетъ ихъ на перечетъ, но не можетъ наложить на нихъ руку до тѣхъ поръ, пока онѣ прилично обставляютъ свою жизнь.

Я хотѣлъ самъ убѣдиться, какъ происходятъ тѣ облавы, которыхъ такъ страшатся французскія бульварныя женщины. Шефъ муниципальной полиціи поручилъ меня начальнику отдѣленія, завѣдующаго контролемъ уличныхъ нравовъ, а тоть призвалъ одного изъ инспекторовъ, т.-е. старшихъ агентовъ, подъ руководствомъ которыхъ происходятъ обыкновенно эти ночныя облавы.

Никогда не могъ я забыть фразы инспектора, который при мнѣ доложилъ начальнику бюро, что онъ какъ разъ въ эту ночь собирался „nettoyer Іе quartier Monmartre" Инспекторъ этотъ служилъ еще при Наполеонѣ III-мъ, какъ и многіе изъ агентовъ полиціи нравовъ. Мы должны были встрѣтиться съ нимъ и съ двумя изъ подчиненныхъ на бульварѣ около кафе театра Variétés въ двѣнадцать часовъ ночи.

Для меня было особенно пріятно слышать отъ такого инспектора (состоявшаго болѣе двадцати пяти лѣтъ на службѣ), что этотъ возмутительный полицейскій порядокъ регламентаціи женской продажности, въ сущности, ничему не помогаетъ. Контроль производится надъ тремя тысячами женщинъ, и эта цифра фатально переходитъ изъ года въ годъ. И каждый изъ агентовъ признается вамъ, что не три тысячи, а тридцать, а можетъ и шестьдесятъ тысячъ женщинъ ускользаютъ отъ всякаго контроля.