Разговор со старым фотографом оставляет в душе неприятный осадок. Несмотря на жаркий день и царящее в воздухе летнее послеполуденное безделье, где-то в районе позвоночника поселяется неприятный холодок.
Митрич озвучивает то, что пришло бы в голову любому человеку этого времени. И, что самое главное, в этом уверены сами аппаратчики. Тому же Молчанову или Игнатову и в голову не придёт, что я рискну дёрнуться, а тем более вести против них какую-либо игру. Перепсихую и смирюсь.
Кажется, только после слов Митрича я понимаю, почему эти люди поддерживают Орловича, который по моим меркам повёл себя идиотски, подставив всех. Он — человек «системы», он свой, поэтому надо до последнего держаться вместе и выгораживать друг друга. Не выдавать «своих».
Потому и Комаров кинулся забирать у меня плёнки. Никто ему не приказывал. Попросили… намекнули… Значит, так надо.
Надеюсь, что я смогу устроить им сюрприз.
Женька вываливает на меня шквал эмоций, тут же прогоняя из головы всю хмарь. Позавчера он всё-таки набрался храбрости и вывез практикантку Юльку покататься на мопеде, который очень удачно «сломался» в полях. Теперь он делится со мной подробностями, которые ограничиваются фразой: «ну и я, в общем, того…».
Зато его горящие от восторга глаза договаривают остальное.
— Тогда поехали к твоей Юльке, — предлагаю я, — навестишь её.
— Просто так? — того охватывает странная робость.
— Нет, — говорю, — повод есть.
Рассказываю ему об аресте Серёги и о нашем с Николаем расследовании. Женька от хохота едва не надрывает живот. Даже его бабка выглядывает из окна, убедиться, всё ли в порядке.
Правда, тот факт, что мы его не взяли с собой, Женьку огорчает. Но он слишком отходчивый человек, чтобы таить обиды. А когда узнаёт, что я припахал ненавистных ему «слонов» на ремонт крыши, его радость не имеет предела.
До лагеря археологов он везёт меня так аккуратно, словно хрустальный сервиз. Хотя после знакомства с мамой Кэт и ее хирургическими инструментами, чувствую я себя гораздо лучше. Бок уже не напоминает о себе болью, а проспав целые полсуток, я чувствую себя значительно свежее.
Нас приветствуют, как триумфаторов. Забыв прежние обиды, бегут здороваться и хлопают по плечу. Я подталкиваю вперёд Женька. К таким бурным восторгам мой организм ещё не готов.
Даже Аникеев высовывает свою косматую голову. Сам я не видел, но Николай рассказал, что профессор ездил в райотдел, вызволять своего студента, но не преуспел.
— Чинить крышу? — удивляется он, — и эти обалдуи согласились?
— Если вы отпустите.
— Да, пускай идут, — соглашается профессор, — новые раскопы мы делать уже не будем. Надо будет после практики лагерь снимать, это их обязанность. Но это, когда все остальные в город вернутся. А на ближайшую неделю — забирай, — машет он рукой. — Не могут башкой работать, пускай руками поработают. Но… — Тут он поднимает палец и хитро смотрит на меня, — ты кое что обещал.
Действительно, обещал. Ещё когда отпрашивал девчонок к нам на пикник, вызвался сфотографировать самые яркие находки в камералке.
И не отвертеться уже, и время поджимает. До конца практики остаётся неделя. Да и больничный у меня, а, значит, много свободного времени, которое можно потратить с пользой.
Вот только с конкурсом — тоже поджимает. В журнале написано, что итоги подведут через три недели. Тогда их, скорее всего, огласят. А результаты будут готовы за несколько дней до этого. Так что у меня в лучшем случае — недели две. Дальше всем будет наплевать, кто заряжал плёнку и нажимал на спуск.
Кого впишут в призовые бланки, тот и молодец. История не имеет обратного хода и лихие разоблачения сейчас не в моде.
— А вы обещали под это дело финансирование подвести, — парирую, — на расходники и организацию процесса. — Хитёр, — ворчит Аникеев, — и рабсилу ему, и финансирование. Нездоровые у тебя буржуйские наклонности, товарищ фотограф.
Своим прозорливым умом историка, Аникеев неожиданно попадает в точку. Жаль, что сам об этом не догадывается.
— За время и работу не возьму ничего, — уточняю, — Как и договорились. А помочь ребята сами вызвались. В благодарность за чудесное избавление из темницы.
— Ладно, — машет рукой профессор, — будет тебе финансирование. Принеси мне завтра смету. Два варианта, то без чего обойтись нельзя, и то, что может пригодиться. Я посмотрю, что можно будет придумать. Иди уже, тебя дожидается собеседник поинтереснее меня.
Оборачиваюсь и вижу, что в стороне стоит Надя. Выглядит она грустной. Глаза, буквально на мокром месте.
— Ты чего? — удивляюсь. — Не рада мне?
— Глупый, что ли? — шмыгает она носом, — конечно, рада.
— А что тогда?
Задаю вопрос не конкретизируя, надеясь на подсказку со стороны самой Нади.
— Ты меня в городе будешь искать? — спрашивает она.
— Когда?
Вопрос дурацкий, неудачный, а главное, я и сам спустя секунду понимаю ответ. После, когда закончится практика. Вот так, искал себе летнее приключение. Самый безопасный вариант без личных привязанностей.
— Мне рассказали, что ты в Белоколодецке часто бываешь, — игнорируя мою промашку, продолжает Надя. — Чуть ли не каждую неделю. Ты хотел бы там увидеться?
Мы идём по тропинке, от палатки Аникеева к лагерю, но в какой-то момент сворачиваем не на той развилке, и палатки вместо того, чтобы стать ближе отдаляются.
Ты сама забудешь меня, Надя. Погрустишь неделю, или две. А потом учёба, дела, прежние друзья-подруги.
Даже если мы встретимся, то будем смущённо подбирать темы, отводить взгляды, и оба облегчённо вздохнём, когда настанет пора расходиться.
Люди, оказавшись не вместе очень быстро расходятся в разные стороны. «Как в море корабли», пошлейшая, но верная присказка. У каждого свой путь и с каждой минутой расстояние всё больше, а надежды новую встречу всё меньше.
— Часто бываю, — соглашаюсь, — за аппаратурой езжу, а ещё мне поступать в этом году. Ты ведь уже знаешь, что я моложе тебя?
— Мне это не важно.
— Конечно, встретимся, — говорю я единственно верную в этом случае фразу.
Надя останавливается и доверчиво прижимается ко мне. Всё-таки хорошо, что никто не додумался пойти нас искать.
у археологов мы задерживаемся до вечера. Сначала я рассматриваю в камералке будущие объекты для съёмок. Их набирается под три десятка. Всякие каменные штуки и осколки горшков.
Потом нас зовут на ужин, за длинный дощатый стол под натянутым брезентом. По заветам коммунистического общества, посуда у археологов общая. Нам вытаскивают из большой горы по эмалированной миске и такой же кружке.
Мне достаётся большая синяя миска с отколотой по краю эмалью, а Жендосу маленькая бежевая мисочка с цветочком сбоку. Какая-то заботливая мама выдала, наверное, посудину дочке на практику.
Нас кормят супом из рыбных консервов, разваренной до пюрешного состояния картошкой с тонкими нитками тушёнки, которую наваливают в ту же посуду, и крепчайшим чаем с чудесным запахом дыма из огромного столовского котла.
Жендос с грустью косится на мою порцию.
— Махнёмся? — предлагаю.
— Да ладно, — вздыхает он, — не надо. Тебе надо сил набираться после больнички.
— У меня аппетит плохой.
— Точно?
— Зуб даю.
Я без физических нагрузок и на фоне недомогания есть не хочу совсем. «Слоны» предлагают остаться на вечерние посиделки. У костра уже кто-то подстраивает гитару, а освободившиеся от чая кружки старательно и вне очереди отмывают для других напитков.
Пускай Жендос косится с тоской в сторону «старшаков», которые шныряют с видом заговорщиков. Почему-то у всех мужчин, которые собираются накатитить, вид до безобразия загадочный и серьёзный. Во все времена, и при любых напитках, будь это Агдам или некупажированный двенадцатилетний скотч.
Пускай Надя смотрит влажным взглядом с поволокой, обещая склонить белокурую голову мне на плечо, глядя вместе на огонь и подпевая про «солнышко лесное», мысля в роли «солнышка», разумеется, себя.
У Алика есть работа, так что мы возвращаемся назад. Митрича, я ловлю уже на пороге его ателье. Ворча что-то себе под нос, он отпирает обратно висячий замок и отдаёт мне свёрток с плёнками.
Мелькнув перед мамой, которая теперь настороженно относится ко всем моим отлучкам, я отправляюсь в летнюю кухню, ставшую для меня «логовом» и жду темноты.
Стоит июнь, время самых коротких ночей, и я покидаю дом только ближе к полуночи. На Заречье лают собаки, перекликаясь из разных концов села. Лениво, забыв уже источник раздражения, просто вспоминая друг другу давние обиды.
Над редакционным крыльцом горит фонарь. Лампочку туда вкрутили после загадочного ограбления. Сейчас под облезлым козырьком роем вьётся мошкара.
Я нарочно выжидаю так долго. Не хочу встречаться ни с кем на работе, чтобы не тонуть в болоте бестолковых пересказов «я иду, а тут — бац!», сочувственных вздохов, и детективных предположений. От них до конца всё равно не отвертеться, но пока я оттягиваю этот момент, как могу.
Мне нравится работать по ночам. В такие моменты обретаешь странную свободу, словно воруешь у жизненного потока несколько часов, которые принадлежат только тебе.
Время растягивается, как резина. Вчерашний день уже закончен, новый не наступил, и ты до самого рассвета можешь находиться «нигде» и «никогда».
Ради экономии времени и реактивов печатаю «контрольки» со свадьбы. Плёнки получились, ни кадра не ушло в брак, и это радует само по себе.
Я ещё не достиг того уровня мастерства, чтобы оценить фото по негативу, так что решаю отобрать для печати свадебные фото завтра при дневном свете.
А после, как нетерпеливый «человек из будущего», испорченный возможностью посмотреть снимок сразу после того, как нажал на спуск, я берусь за фотосессию с Кэт.
Кадров мало, я успел отснять всего одну плёнку, и то финал пошёл на её собственные эксперименты. Здесь я не жадничаю, с «контрольками». Мне хочется рассмотреть каждый снимок, почувствовать его, скадрировать заново, если понадобится. Сделать контрастнее или мягче.