Снимки получаются сложными, объёмными. Я нарочно брал достаточно большую глубину резкости, чтобы поместить в кадр и девушку и яхты. Было что-то общее, одинаково изящное и гармоничное в её высоком и худом силуэте и в рвущихся в небо мачтах и снастях корабликов, созданных для скорости и свободы.
Как всегда в таких случаях в кадр лезет множество деталей. Максимально укрупнив изображение, я проверяю яхту на предмет забытых на борту тряпок или какого-нибудь ржавого ведёрка.
Тренированный глаз цепляется за странность, неправильность. В продолговатом окошке крохотной каюты на ближайшей яхте я отчётливо вижу силуэт человека.
Глава 9
Наверное, «по правильному», эта штука называется иллюминатор. В моём восприятии иллюминаторы должны быть круглыми. «Земля в иллюминаторе видна» — и сразу чёткая картинка перед глазами.
Никогда не увлекался яхтами и прочими морскими забавами, хотя финансы позволяли. Автомобилями и мотоциклами переболел в полной мере, а вот яхты мелькали в моей жизни только на фотосессиях.
А там я больше интересовался тем, чтобы нас поменьше качало, и чтобы палуба не была мокрой, и невеста не улетела за борт. А то бывали прецеденты. Не у меня, слава богу, но ребята рассказывали.
Поэтому в отличие от автомобилей и мотоциклов в яхтах я совершенно не разбираюсь. Разве что могу отличить парусные от тех, что ходят с мотором. Те, что стояли на пристани, были не большие и не маленькие. Человека четыре могло разместиться на них с относительным комфортом.
В переднюю часть у каждой вела небольшая то ли дверь, то ли люк, подразумевая, что внизу должна быть каюта. Там же имелись достаточно длинные продолговатые окна, пускавшие внутрь, на мой взгляд, вполне достаточно света.
Мне повезло, сторона была теневой, и стекло не бликовало. Мужчина стоял немного в глубине, не у самого окна. Возможно, не хотел, чтобы его заметили снаружи.
Я и на фото обнаружил его только благодаря маниакальной привычке изучать мелкие детали на предмет «мусора» в кадре. Что-то только не лезет на задний план, от сохнущих трусов до срущих собак.
Конечно, ничего криминального в этом нет. Человек и человек. Сидеть в яхте не запрещается, тем более в своей собственной. А исключать вероятность, то на судне был владелец тоже нельзя. Наоборот, это кажется самым логичным.
Может, туда и бомж какой-то залез. Но маловероятно. Нет в этом времени бомжей, точнее, вроде бы их называют «бичи».
«Ну а так как я бичую, беспартийный, не еврей. Я на лестницах ночую, где тепло от батарей». Этой строчкой Высоцкого все мои знания ограничиваются.
Зато помню, что есть закон «о тунеядстве», по которому могли закатать на сибирские стройки на несколько лет.
Так что последнее, куда полезет такой гражданин, это на яхты «ответственных товарищей» и их знакомых. За такое впаяют столько, что мало не покажется. Прибыль сомнительна, риск велик.
А если это владелец, то почему не вылез? Почему не поинтересовался, кто такие? Нормальная человеческая реакция. Шастают возле имущества, фотографируют что-то. Но он не вылез. Остался внутри. Даже от окошка отошёл.
Кэт сначала говорила, что яхта есть у знакомого. Потом — что отец катается. Её наверняка на пристани знают. Город небольшой, яхт всего восемь штук. Почему не вышел поздороваться, не проявил любопытства?
Не хотел, чтобы увидели. Почему?
Люблю задавать вопросы, с ними жизнь становится интереснее. Почему машина с надписью «молоко» стоит у хлебного магазина? Шофёр встречается в обед с любовницей? Сливает и продаёт солярку? Жить не может без нарезных батонов?
Это любопытство пустое, праздное. А вот всё, что связано с Кэт, её родителями и их друзьями, для меня теперь жизненно важно.
Яхта присутствует на шести снимках. На одном, на стекло падает блик. На втором изображение оказывается немного размытым. Всё-таки на первом плане у меня Кэт.
Но глубина резкости довольно большая. Мне хотелось, чтобы в фокусе была и девушка, и яхта. Поэтому с четырьмя снимками можно работать.
Сейчас популярны споры о том, какому количеству пикселей на цифровом фото соответствует 35-миллиметровая фотоплёнка. Многие сходятся на цифре в 35 мегапикселей, некоторые приводят чудовищные значения в полторы сотни.
Кристаллики нитрата серебра, которые и дают изображение на фотоплёнке по размеру совсем крохотные. Для сравнения, на одном кадре фотоплёнки их в два раза больше, чем в модном формате 4к.
Но это не значит, что фотоплёнку можно увеличивать бесконечно, как это показывают в шпионских фильмах. Во-первых, размеры кристалликов тоже имеют свои ограничения и на фотографиях создают «зерно».
Чем меньше кристаллы тем, плёнка менее светочувствительна, другими словами, требовательна к освещению. Поэтому днём и на солнце фотографии получаются хорошими и чёткими, а в помещении при плохом свете, даже снятые на более чувствительную плёнку — зернистыми на грани брака.
У меня условия близки к идеальным, солнечный день и плёнка Свема-65. Но есть и вторая проблема — резкость. Сводился я всё-таки по девушке, поэтому пятку Кэт я вижу со всеми подробностями, а вот фигура в полумраке каюты расплывается.
Проецировать кадры прямо на стену и делать снимки выставочного формата, чтобы задумчиво разглядывать их с лупой в руках, как персонаж известного фильма Антониони я не могу. У меня и бумаги такого размера не найдётся.
И мне не всё фото нужно, а только фрагмент. Правда, мой «Ленинград» умеет печатать снимки только размера 24×36, но я легко обхожу эту деталь. Разворачиваю сам аппарат на 180 градусов. На подложку ставлю тяжеленную пишущую машинку «Ятрань», чтобы конструкция не кувыркнулась носом вниз, и проецирую негатив прямо на пол.
Разглядеть лицо мне так и не удаётся. Слишком тёмная и контрастная картинка. Виден только контур. Зато в глубине помещения вижу ещё одну фигуру. Совершенно определённо — женскую.
Начав ремонт крыши, я открыл ящик Пандоры. Семеро «слонов» безропотно согласились поучаствовать в комсомольской стройке имени меня.
В семь утра следующего дня эта галдящая и исторгающая выхлопы перегара компания оказывается у нашего крыльца, слегка перепугав маму, которая не успела уйти на работу.
Её неожиданно успокаивает наличие у двоих из них стройотрядовских курток. Только тогда я вспоминаю, что с мамой не только не посоветовался насчёт ремонта, но даже её не предупредил.
— Вас из райкома прислали? — спрашивает она.
С моей точки зрения, эту банду бомжеватого вида людей трудно заподозрить в причастности к такой серьёзной организации, как райком.
«Слоны» растерянно переглядываются.
— Из райкома, мам, — говорю, — меня вчера товарищ Комаров сообщил, а я забыл тебе передать.
— Третий год обещают, — она верит со свойственным творческим людям легкомыслием, — ну, успехов вам в ваших начинаниях. Мне на работу пора.
Снова уснуть не удаётся. Даже беглый осмотр показывает, что ремонтировать там нечего. Строители, которые готовили дом для приезжей сотрудницы, откровенно схалтурили. Покрыли крышу рубероидом в один слой, даже не проклеив швы. Их просто положили внахлёст, прибив длинными рейками.
Так кроют сараи с не слишком ценным имуществом, рассказал мне Анатолий, тот самый опытный товарищ с редкой бородой и несколькими стройотрядовскими значками на куртке.
Конструкция держалась исключительно на соплях и ржавчине, ссохшаяся и слипшаяся под ударами стихий и собственным весом. Стоило её тронуть, как с крыши посыпалась труха, а рубероид стал отрывается клоками.
Вместо ремонта «слоны» приступают к демонтажу. Мне даже удаётся немного задремать под ритмично падающие на палисадник доски. Хрен с ними, с цветами. Думаю, мама не расстроится. Они который год растут там «самосадом» из собственных семян. Ремонт закончится, я там розы посажу.
Не сам, конечно. Найму специалиста.
В мечтах о будущей богатой жизни постепенно погружаюсь в сон. Вчера я проработал до пяти утра, и голова наливается свинцовой тяжестью, едва касаясь подушки.
— Твою мать, сука! — вопль сопровождается шумом падения чего-то куда более тяжёлого, чем доска и треском. — Щемись, мужики!
— Бля, их тут много!
— Больно как, падла!
— Толик, они с твоей стороны лезут!
— Атас! Тикаем!
В полном недоумении выскакиваю на улицу.
Зря.
Над домом висит густое и недоброе облако. Осиный рой.
Четверо ремонтников уже выглядывают из за уличной ограды, ещё трое спешно покидают место происшествия.
— Фотограф, эй! Алик! — машет мне из-за забора очкастый Витёк. — Вали оттуда. Съедят!
Его физиономия как минимум в двух местах распухла от волдырей. Следами тесного общения с осами могут в той или иной степени похвастаться все «старшаки».
Больше всех, по закону вселенской справедливости, досталось Серёге. Именно он наткнулся на гнездо под очередным листом рубероида.
Точнее, само гнездо находилось на чердаке. Осы вылетели в щель между подгнившими кровельными досками. Они были очень недовольны и быстро нашли тех, на ком это недовольство можно сорвать.
Я немного замешкался. Бежать из собственного дома почему-то кажется мне постыдным. Ровно до первого укуса.
Укус осы ощущается особенно. Такое чувство, что она лупит тебя крохотным электрическим шокером и все нервные окончания в этом месте бьются в конвульсиях.
Словно вместо яда она впрыскивает в тебя всю свою ненависть.
— Чтоб тебя!
Хлопаю себя по шее и чувствую, как недобитая гадина падает под рубашку и ползёт там, выбирая место для нового укуса. Ещё одна тварь запутывается у меня в волосах. Опомнившись, несусь к ограде. Уже по дороге понимаю, что спрятаться в доме было проще и логичнее.
Поле битвы остаётся за осами. Они вьются над домом как маленькая серая шаровая молния.
— Отработали на сегодня, — говорит Витёк, — шабаш.
— В смысле⁈ — оборачиваюсь к нему.
— Я туда не полезу, — сообщает он. — А если у меня аллергия на укусы? Вдруг я помру тут, вдали от цивилизации?