Светлана «подвисает» на несколько секунд, словно тяжелый мыслительный процесс мешает ей двигаться, а потом набирает номер.
— Не дошел ещё, — говорит она, слушая гудки в трубке, — он домой ушел совсем недавно. Даже странно, что вы разминулись.
— Уехал, в смысле? — подразумеваю наличие у первого секретаря служебной машины.
— Он пешком с работы ходит, — говорит Светлана неодобрительно, словно осуждает шефа за такое ребячество, — говорит, что голову проветривает.
— Лида, пойдем, — говорю.
Вряд ли домашний адрес первого секретаря хранится в большом секрете.
— Погодите, — секретарша набирает еще один номер, короткий, всего три цифры, — Николай, ты ещё не уехал? Поднимись, пожалуйста.
Таким образом, к дому Молчанова мы подъезжаем на его же служебной машине. Живёт он в обычной двухэтажной панельке. Сразу видно человека городского. Всё местное начальство разных уровней предпочитает собственные дома, а этот выбрал квартиру, что по здешним меркам даже непристижно, пожалуй.
С огромным трудом мне удаётся уговорить Лиду остаться на лавочке перед подъездом. Приходится выдумать, что присутствие такой красивой девушки дома у одинокого мужчины может выглядеть неприлично и даже компрометирующе. Что без неё мне будет легче выбить у Молчанова возможную поездку в Москву.
Жадность побеждает любопытство, и Лида садится ждать в позе васнецовской Алёнушки.
— Ветров? Проходи, — Молчанов окидывает взглядом мой попугайский «прикид». — Из больницы сбежал, что ли? Зачем? Можно было оттуда позвонить.
— И вы бы прям приехали? — говорю.
— Приехал бы, если дело важное, — отвечает первый секретарь, — ты, знаешь ли, весь район на уши поставил своим детективным сюжетом. В чем дело? Вспомнил, кто на тебя напал? Почему тогда ко мне пришёл, а не в милицию?
Понимаю теперь, почему мне так легко удалось попасть к Молчанову. Он всё еще озадачен нападением, и думает, что я по этому поводу. Ждёт откровений.
— Проходи, — говорит Молчанов, вспоминая, что мы до сих пор общаемся в прихожей, — кофе тебе можно?
— Не знаю, — удивляюсь, — в больнице его не варят. Наверное, можно, у меня же не инфаркт.
Я сажусь на удобную тахту с велюровой обивкой. Квартира, судя по планировке, двухкомнатная. Гостинная обставлена с традиционным «советским шиком». ГДР-овская стенка, люстра с висюльками, цветной телевизор «Электрон» с мощным тумблером переключения каналов, размеченным, зачем-то как циферблат часов.
В комнате чисто. Такой немного спартанский порядок бывает в домах аккуратных закоренелых холостяков. Странно, я уверен, что видел на руке у Молчанова обручальное кольцо. А вообще о его личной жизни ничего не знаю, ни к чему как-то было до сих пор.
С кухны доносится запах горелого и сдержаная ругань.
— Кофе не будет, — заглядывает в комнату Молчанов, — как насчет чая?
— Положительно, Сергей Владимирович, — отзываюсь я.
Когда ещё сам первый секретарь райкома тебе стол сервировать будет? Закуски вполне демократичные, сушки и батончики «Рот-Фронт». Ни к тому, ни к другому мы оба не притрагиваемся, ожидая пока не настоится чай в небольшом заварнике.
— Так зачем ты ко мне пришёл? — спрашивает Молчанов.
Выкладываю на стол журнал и вижу, как округляются у него глаза. Фотографию он, конечно же, узнаёт сразу.
— На обороте посмотрите, — говорю, — фамилию автора.
— Это что, не твои снимки⁈ — делает он неожиданный вывод.
— Сергей Владимирович, — говорю, — у меня модель прямо возле вашего дома на лавочке сидит. И печатали мы их вместе с… Дмитриевичем. Так что тут насчёт моего авторства — без вариантов.
— Дела-а-а-а, — Молчанов разглядывает журнал, словно надеясь «развидеть» всё происходящее.
— Вам фамилия «Орлович» не знакома? — спрашиваю.
— Нет, — хмурится Молчанов.
Видно, что задумался, ни к чему ему такое актёрство изображать.
— А вот я с ним знаком, — говорю, — это известный и уважаемый фотограф из Белоколодецка. И познакомил нас товарищ Игнатов из обкома.
— Владлен что ли⁈ — изумляется Молчанов, — когда он успел?
— Встретились случайно, когда я в область за аппаратурой ездил, — объясняю. — Вот он и порекомендовал к Орловичу обратиться за советом.
— Ты показывал Орловичу свои фото? — уточняет Молчанов.
— Нет, — мотаю головой, — точно, нет.
Первый секретарь хмурится. В таком изложении история выглядит максимально скверно. Именно он попросил у меня образцы моих работ. Затем он же передал их приятелю из обкома. Тот решил посоветоваться с Орловичем, а Орлович от своего имени отправил на конкурс.
Два партийных работника на пару с мэтром советского фотоискусства обокрали комсомольца. Пользуясь служебным положением… находясь в преступном сговоре…
С особым цинизмом.
Взгляд у Молчанова становится нехорошим. В каком-нибудь голливудском боевике, я не дал бы за жизнь главного героя в моём положении и ломаного цента. Там злобные корумпированные буржуйские чиновники и за меньшее в пластиковые пакеты упаковывают.
— Теперь вы понимаете, почему я лично к вам пришёл? — говорю.
— Посиди-ка, — просит Молчанов.
Он уходит в соседнюю комнату. Телефонный аппарат на журнальном столике начинает позвякивать, значит второй у Молчанова стоит в спальне. Хотя, может, у него там кабинет, ответственным работникам положено, между прочим.
Шумоизоляция хорошая и до меня доносится только: «Владик… Ветров… Орлович…» и ещё «етить вашу мать…». Меня подмывает подойти к аппарату и послушать, но я с честью выдерживаю соблазн.
Молчанов возвращается раздосадованный, очевидно, все его подозрения оправдались. Ещё в дверях он задаёт мне неожиданный вопрос.
— Алик, чего ты добиваешься?
Глава 2
— В каком смысле? — удивляюсь.
Своей фразой Молчанов ставит меня в тупик. Её смысл до меня доходит не сразу. Первый секретарь хочет понять, как далеко простирается моя жажда мести. Насколько я хочу крови коварного Орловича.
Не помню, была ли за плагиат в Советском Союзе уголовная статья, но скандал в любом случае получится серьёзный. Юношеский максимализм — он такой. Как вытащу на всеобщее обозрение грязное бельё, так потом не спрячешь.
И Молчанов, и его приятель из обкома, Игнатов, оба рискуют замазаться.
— Справедливости хочу, — отвечаю я, — на моём труде никто другой лавры себе зарабатывать не должен. Если снимок мой, то и фамилия под ним должна быть моя. Это — самое главное.
Молчанов выдыхает. Наверное, он ожидал худшего.
— Тебе в больницу надо, — переводит он тему, — я распоряжусь.
— Сергей Владимирович, некогда мне там валятся, — говорю, — не надо, я всё равно сбегу.
— Ну, как знаешь, — легко соглашается Молчанов, — до дома доберёшься?
— А что по этому поводу? — киваю на журнал.
— Ты должен понимать, что с кондачка такие вопросы не решаются, — напускает он строгость.
— А как решаются? — делаю наивные глаза, — конкурс пройдёт, Орлович грамоту получит… Что, отбирать потом будете?
— Иди домой, — морщится Молчанов, — и ни о чём не беспокойся. Ты правильно сделал, что ко мне пришёл сразу. Я всё решу и тебе сообщу, — он поднимает ладонь в ответ на мой невысказанный вопрос, — скоро сообщу. Отдыхай, тебе покой нужен.
Тоже мне, светило медицины, бормочу себе под нос, ковыляя вниз по лестнице. Покой мне прописывает. Не будет теперь в моей душе покоя, пока мне голову Орловича на жертвенном блюде не принесут.
Жаль, Лидкиным мечтам не суждено сбыться. В Москву её точно не позовут. Нет пока в Советском Союзе профессии фотомодели. Есть манекенщицы, которые по подиуму ходят. А фотографические «музы» проходят по категории натурщиц, которым «почасовку» могут оплатить, но при этом даже фамилию не спросят.
— Ну как там? — кидается она мне навстречу.
— Нормально прошло, — протягиваю ей похищенный с начальственного стола шоколадный батончик. — Держи.
— Что значит, «нормально»⁈
От нетерпения она готова меня трясти, и останавливает Лиходееву только моё плачевное физическое состояние.
— То и значит, — говорю, — ошибка у них вышла на конкурсе. Фотография моя, а фамилию автора они другую написали. Молчанов в Москву звонил, обещали разобраться. Теперь ждать надо. Только ты никому про журнал не рассказывай, пока они там не разберутся. Сергей Владимирович лично просил, а то не получится ничего.
— Никому-никому? — расстраивается Лидка.
— Сама понимаешь, — объясняю, — слухи поползут, завистники найдутся… Тогда о любой поездке забыть можно будет.
— Поняла, — вздыхает она.
Про завистников она очень хорошо понимает и верит. Такие, очевидно, в жизни Лиходеевой очень часто случаются.
Я ей доверяю. Лидка натура цельная и целеустремлённая. Если ей что-то нужно, то язык себе прикусить способна. Вон, про нашу предполагаемую свадьбу сколько молчала, и никто не догадывался о столь далеко идущих планах.
А то, что я сейчас дурю ей голову по полной программе, то по этому поводу сильно не переживаю. Я по Лидкиной милости чуть на тот свет не отправился, пускай теперь кармический долг отрабатывает.
Мама оказывается дома. Отбиваюсь от её настойчивых попыток отправить меня в больницу.
— Мама, там всё равно ничего не делают, — говорю, — только температуру мерят два раза в день. А кормят там отвратительно, я там с голоду помру.
— Ой, да у меня тоже ничего нет, — хлопочет она. — Суп сварить собиралась, да вот как-то не собралась. Ты же в больнице…
Женщины никогда не готовят для себя. Если есть хотя бы потенциальная возможность, что кто-то придёт и съест всё наготовленное, они готовы набивать холодильник. Сами при этом ничего из еды не трогают.
И если мужик в одиноком состоянии идёт в столовую, или накупает вредного, жирного, но вкусного фастфуда, то женщины, похоже, питаются воздухом и, изредка, шоколадками.
Подпираемый с одной стороны мамой, а с другой — Лидой, добираюсь до кухни. Она же столовая, она же гостиная, и вообще самое жилое и популярное помещение в нормальном советском доме.