Смолкали разноцветные телефоны с кучей «вводных», пожеланий, заданий, вопросов, отвечая на которые Ваграмян вынужден был улыбаться, льстить, прогибаться и изображать недалёкого клоуна.
Только к этому моменту он брал процесс подготовки очередного номера в свой кулак. Лично просматривал статьи, вёрстку, кегель, фотоиллюстрации.
Даже содержание прогноза погоды Ваграмян вычитывал лично, опасаясь, что туда может вкрасться крамола.
Время уже приближалось к десяти часам вечера, когда его руки дошли до пачки фотографий, лежащих в чёрном пакете от фотобумаги.
Что за ерунда? — подумал Ваграмян. Затем вспомнил, Изольда, ответственный секретарь очень просила «посмотреть работы мальчика». У Ваграмяна даже зубы заныли от этой просьбы.
Предыдущего протеже Изольды, Виталика Терентьева не знали, куда сплавить. Большего рукожопа, главный редактор в своей жизни не встречал.
Ваграмян, скучая, вытащил снимки. Неплохие фото, но бессмысленные. Ни сюжета, ни цели, ни драматизма.
Главный редактор хмыкнул, а потом подтянул к себе телефон.
— Владлен Игоревич, не разбудил? — проговорил он в трубку, — извини дорогой, что беспокою так поздно. Тут у меня фотографии в редакции оказались любопытные… Чем любопытны? Да просто на них — ты.
Глава 18
На следующее утро я просыпаюсь под бодрый стук киянки о листовое железо.
Ворюга-хуторянин действительно оказывается отличным кровельщиком. Это подтверждает даже Митрич, явившийся ко мне на инспекцию. Очевидно, он готовился размахать нерадивого школяра в моём лице, даже подготовил для этого специальное ехидное выражение на своей физиономии.
Однако придраться оказывается не к чему.
— Как же ты куркуля этого уболтал, — удивляется старик-фотограф, топорща усы. — Он меньше чем за полтинник с места не сдвинется. Неужто заплатил?
— Не поверишь, Митрич, — говорю, — сам вызвался помочь по-соседски. Да, Павел Михайлович? — кричу я в этот момент жестянщику, который подгибает что-то, сидя на самом верху крыши. — Вы же из чистого сердца, да?
— Угу, — недовольно бурчит тот, не поднимая глаз.
У него работа забесплатно вызывает невероятные моральные страдания.
«Слоны», кстати, его появлению совсем не удивились. Он ведь им так и сказал: «утром приду, предложу свои услуги». Так что у нас здесь налицо самое настоящее самосбывающееся пророчество.
— Темнишь ты, — усмехается Митрич. — Ну да ладно, главное, чтоб дело делалось. Ты сегодня придёшь конструкцию свою фотографировать?
Моя идея использовать его фотолабораторию для съёмок археологических находок привела Митрича в чрезвычайное волнение. Науку он очень уважал, а к предстоящей встрече с профессором Аникеевым готовился так, словно к нему в ателье пожалует как минимум Шлиман, раскопавший Трою.
— А как ты думаешь, — интересуется он, — может, мне чаю приготовить?
— Приготовь, Митрич, — говорю. — Хуже точно не будет.
Он замолкает, кивая в такт каким-то своим мыслям.
— А как ты считаешь, профессора коньяк употребляют?
— Они, Митрич, практически всё употребляют, — вспоминаю я свои прежние поездки по раскопкам. — Так что от коньяка точно не откажутся.
— Ты гляди не опаздывай, — командует Митрич, тыча в мою сторону крепкой деревянной палкой, которую даже самые злые языки не посмеют назвать бадиком.
Старый фотограф опирается на неё с таким же достоинством, как какой-нибудь английский аристократ на свою трость.
— Смотри-ка, а Митрич-то расцвёл, — говорит мне вышедшая дома мама. По утрам она забегает перед работой, чтобы переодеться и, несмотря на все мои протесты, приготовить мне завтрак.
— А что, раньше он, что ли, таким не был? — удивляюсь.
— Да уж несколько лет, как из своей каморки почти не вылезал, — говорит она. — Слухи ходили, что запил сильно, а тут погляди-ка, орёл! — она смотрит в спину мужчине.
Митрич хоть и раскачивается из-за хромоты, словно моряк в шторм, но решительно и боевито шагает вдаль по сельской улице.
— Красота-то какая, — поднимает она глаза на нашу новую кровлю, а потом неожиданно добавляет: — Надо Сергею Владимировичу при случае спасибо сказать. Надо же, сдержал обещание.
Я при этих словах аж закашливаюсь.
— Не торопись только, — говорю. — Пускай закончит сначала, а потом уже можно и благодарности высказывать.
— И то верно, — говорит она. — Ты когда на работу-то собираешься? А то мне тут твоя мадам столичная уже все жилы вытянула. «Ой, как же так, а где же Алик? Что же он на больничном, а дома нету?» — умело передразнивает она высокий голос Подосинкиной.
Редакторшу она недолюбливает. По-прежнему не может простить ей того, что я предпочёл несерьёзную профессию фотографа поступлению в политехнический институт и учёбе на инженера.
— Завтра, — отвечаю, — как раз сейчас больничный пойду закрывать, а завтра на работу.
— А не рано? — тут же начинает волноваться мама. — Точно уже зажило всё? А то ты вечно торопишься.
— Точно, мам, — убеждаю её. — Вот, смотри, всё заросло и ничего не болит.
Я для убедительности несколько раз поднимаю руку вверх. Действительно, не болит. У матери Кэт золотые руки, несмотря на все её прочие недостатки.
— Ну хорошо, — с сомнением кивает она. — Но ты всё равно у доктора спроси, вдруг ещё рано.
— Спрошу, — я целую её в щеку. — Иди уже, а то на репетицию опоздаешь.
В больнице я вновь удостаиваюсь внимания лично главного врача Константина Мельника. Тот при виде меня расплывается в улыбке. Ни дать ни взять добрый доктор из детской книжки.
— Всё у вас прекрасно, — осматривает меня он. — Старайтесь в ближайшем будущем избегать серьёзных нагрузок, чтобы рану не тревожить. Сегодня можно снять шов. Поставьте печать в регистратуре, а ко мне загляните через пару недель. Посмотрим, как у вас проходит процесс заживления.
Он прищуривает глаза, потом возвращается к столу за очками и уже внимательно осматривает мой шов.
— А это, простите, кто вам делал? — спрашивает он.
— Это в областном центре, — говорю. — Рана стала кровоточить, пришлось к врачу обратиться. Доктор Силантьева шов делала, если вы знаете, о ком я.
Мельник забавно поджимает нижнюю губу. Выражение у него не то удивлённое, не то завистливое.
— Как не знать, — говорит он. — Вы что же с ней, знакомы?
— Даже чай пил, — неожиданно для себя сообщаю я.
Мимика Мельника меня настолько забавляет, что я не могу отказать себе в удовольствии полюбоваться новой гримаской.
— Вот как, — дёргает он подбородком. — И что же она вам сказала относительно вашей раны?
— Восхитилась уровнем оказанной мне помощи.
От того, чтобы передать слова Силантьевой про сельских коновалов, я разумно воздерживаюсь.
— Надо же, — радостно вспыхивает Мельник. — Очень, очень приятно!
— А можно мне больничный понедельником закрыть? — спрашиваю. — Что мне завтра в пятницу один день перед выходными на работе делать?
— Нельзя, никак нельзя, — Мельник качает головой. — Порядок он для всех един. Что значит на один день? Срок больничного истёк. Значит, вам нужно на работу.
Завтра мне край необходимо относить объектив Виталику Терентьеву и забирать обратно свой магнитофон.
Я и так задержал технику на один лишний день поверх трёх обещанных, чтобы использовать телевик при макросъёмке. Не так чтобы это было сильно необходимо, но мощный, словно телескоп, объектив выглядел чрезвычайно внушительно.
Я надеялся впечатлить профессора Аникеева для того, чтобы выбить у него какие-нибудь преференции на будущее.
Ну что же, если больничный не дают, придётся искать другие способы, как задержаться с выходом на работу.
Вернувшись домой, я замечаю у калитки незнакомый автомобиль. Автомобилей в Берёзове в принципе немного, поэтому появление каждой машины не проходит незамеченным, а уж тем более такой.
Лада третьей модели блестит, словно её отполировали, чтобы сфотографировать в журнале «За рулём». И номер весёлый: «88−88 БЛА». Догадываюсь, кто ко мне пожаловал, хотя я не ожидал гостя так скоро. Видимо, хорошо подгорело у товарища, раз он сорвался в такую даль.
— Алик, это ты? — слышу мамин голос. — Проходи на кухню. Тут к тебе люди приехали.
Голос у неё веселей, и сама мама сияет улыбкой, хоть её, судя по всему, сорвали с репетиции.
Люди тоже присутствуют в единственном числе. Владлен Игнатов сидит за столом. Вслед за автомобилем его внешний вид также подчёркивает абсолютно неформальный, можно сказать, светский характер его визита.
Он одет в белую рубашку поло с синей полосой и весёлым якорем, вышитым на кармане, и фирменные джинсы и кроссовки. Никакой официальности. Этакий рубаха-парень, свой в доску.
На столе стоит разрезанный торт «Чародейка» — самое желанное лакомство всей области.
Купить его можно только в Белоколодецке, и то всего в одном месте — фирменном кафе, которое располагается прямо через дорогу от горкома партии.
Причём выбрасывают эти торты всего на полчаса во время обеденного перерыва. Так что, чтобы приобрести его, нужно изрядно постараться, либо иметь связи. А уж связи у моего гостя имеются и немалые.
— Представляешь, Владлен Игоревич Семёна Петровича Дорецкого знает, — сообщает мне мама. — Это режиссёр мой бывший в областном театре драмы.
— Конечно, знаю, — с улыбкой кивает Игнатов. — Мы с его дочкой в школе учились, в параллельных классах. Ты угощайся, — говорит Игнатов. — Свежий тортик, сегодняшний, не побрезгуй.
— Спасибо, — говорю. — Я не люблю сладкое.
— Тогда не возражаете, Мария Эдуардовна, если я украду вашего сына на небольшой разговор? — дипломатично заявляет Игнатов. — Не то чтобы он был сильно секретным, просто там много всяких специфических терминов. Боюсь, вам станет скучно.
— Конечно, конечно, — нам с улыбкой машут ладонью. — Говорите сколько угодно.
— Я смотрю, ты ремонт затеял, — с оптимизмом говорит Владлен, поглядывая на почти завершённую крышу, которая и вправду эффектно сверкает на солнце. — Район помогает, или как?