Кто-то, к кому Молчанов или Игнатов, которые оба были в фотографии ни в зуб ногой, обращались за советом. Вот только на память ли?
Комаров, требуя от меня негативы, вёл себя настолько грубо и топорно, что только дурак не почуял бы неладное.
Поэтому я решил зарядить эту плёнку, словно мину замедленного действия. Хрен его знает, где она потом всплывёт и взорвётся. Но то, что «бабах» от этого взрыва будет немаленький, это я себе представлял хорошо.
То, что со стороны выглядело как невероятный фокус, технически выполнялось совсем несложно. У меня было двенадцать удачных фотографий, которые я отобрал с двух успешно проявленных плёнок. Ещё одна плёнка моих кривых рук не пережила.
Эти 12 снимков я и отдал Молчанову, когда он запросил мои работы, чтобы оценить «самородок».
Сейчас я распечатал их в максимально большом из доступных мне форматов, 24×30.
А дальше, вспоминая советы Митрича и обращаясь время от времени за помощью к «Краткому справочнику фотолюбителя», взятому в библиотеке, я подчистил скребком понравившиеся мне места на фотографии и аккуратно вписал мягким карандашом коварную надпись.
На фото с прыжком в воду я сделал это даже дважды, чтобы уж наверняка. Как контрольный выстрел.
Вторая надпись скрывалась в ветках прибрежных кустов. На эту работу у меня и ушла большая часть времени. А далее я отснял каждую фотографию по три дубля, немного меняя экспозицию.
На настоящих съёмках я делал больше дублей, но здесь решил подстраховаться и сделать так, чтобы на плёнку попали все фотографии, которые я уже демонстрировал.
На большом снимке надпись была заметна вполне отчётливо. А вот на стандартном 9×12 уже полностью расплывалась среди окружающих линий и бликов.
Чтобы найти её, требовалось увеличительное стекло. Хотя мне казалось, что тот неизвестный, который получит от меня плёнку, вряд ли будет всерьёз её проверять. Как максимум, посмотрит негативы «на просвет» или отпечатает контрольки.
А уж на них всё будет выглядеть идеально. Естественно, качество фото при пересъёмке сильно падало. Но это можно было определить только при печати, и желательно, имея перед глазами оригинал.
Так что теперь участие Орловича в конкурсе не просто накрывалось медным тазом. Наличие плёнки в Москве становилось опасным для него самого.
— Кто такой Алик Ветров? — спросят организаторы конкурса.
— Кто же он? — повторят члены ЦК комсомола, сидящие в жюри.
А когда выяснится, что такой человек действительно существует, более того, живёт в той же самой области, да ещё и занимается фотографией, пытливые товарищи легко докопаются до сути.
Одно дело — скандал, скажем так, «местного разлива». И совсем другое — когда он прилетает из Москвы. Это как ураган. Он сильно разбираться не будет, сметёт всех, до кого дотянется.
Орлович это понимает не хуже меня. Я вижу, как бледнеет его лицо и начинают трястись руки. Он осознаёт, что в случае разбирательств товарищи сдадут его с потрохами и сделают «козлом отпущения». Не спасут ни регалии, ни знакомства.
На физиономии товарища Игнатова мстительное удовлетворение происходящим. Он пережил примерно то же самое вчера, когда я рассказал ему о плёнке.
«Вот зачем он приехал сюда», — наконец, понимаю я. Хотел лично посмотреть на унижение человека, который втравил его во все неприятности.
«А Владлен Игоревич — немного садист», — приходит мне мысль. Сидит и смотрит. Как будто наблюдает за тем, как змея проглатывает кролика. С зоологическим таким любопытством.
Я беру из-под стола коньяк и наливаю Орловичу в бокал на два пальца. Столько же плескаю себе. Бокалы у Орловича хорошие, большие, пузатые, из тонкого хрусталя. Чувствуется, что по натуре он — сибарит. Запах в квартире витает, опять же… Трубочный табак, и недешёвый…
— Выпейте, Афанасий Сергеевич, — говорю ему. — Успокойтесь. Если бы я хотел уничтожить вашу карьеру, я бы мог это сделать и без вас. Правда?
Погрев в ладони коньяк, я делаю маленький глоток. Вкусно.
Уж точно в разы лучше той дряни, которую будут предлагать под видом коньяка в московских барах спустя сорок лет.
Сейчас само понятие контрафакта отсутствует, как явление. Слышал я легенду про банду махинаторов, которые умудрялись выпускать коньяк, неотличимый от настоящего.
Что-то они такое в него бодяжили, что после непродолжительного следствия всю компанию якобы расстреляли. Сказка, конечно, но зато очень характерная для духа эпохи.
Сейчас из магазинного даже червивкой, как мы в юности называли дешёвое плодовое вино, и то отравиться трудно.
Смакую этот вкус и минуту торжества. По большому счёту, у меня нет дела до Орловича и его судьбы, но я хочу, чтобы все усвоили одну простую истину: нельзя обворовывать Альберта Ветрова. Все мои успехи и мои неудачи принадлежат только мне. Бог любит прямые дороги.
Орлович выпивает коньяк, молча, не закусывая. Видно, что огненная жидкость дерёт ему горло, и он закашливается. Но хотя бы снова слегка розовеет, а то совсем на покойника был похож.
— Чего ты хочешь? — выдавливает из себя он.
Я перевожу взгляд на Игнатова.
— Как же вы все неоригинальны, — говорю ему.
Тот пожимает плечами.
Со стороны это, должно быть, выглядит странно. Худой парень, практически подросток, сидит за одним столом с двумя взрослыми солидными дядьками и диктует им свои условия.
Но дядькам не до смеха. И сами они сейчас, мягко говоря, не в том положении, чтобы раздумывать о своей солидности.
И снова я убеждаюсь, что был прав, дав Игнатову соскочить. Сейчас он практически на моей стороне. Более того, с интересом наблюдает за моими действиями, словно за шахматистом, который разыгрывает эндшпиль, убирая фигуры противника с доски одну за другой и загоняя короля в угол.
— Во-первых, Афанасий Сергеевич, — говорю я, — вы снимите работу с конкурса. Думаю, вы сделали бы это и сами, без моих слов. И можете мне ничего не объяснять. Я не требую, чтобы вы заявляли эту фотографию под моим именем, и прекрасно понимаю, что поезд на эту тему ушёл. Даже опровержения в журнале не потребую. Хотя стоило бы. Будем считать, что вы уже получили таким образом свою минуту славы.
— Но как я её сниму? — лепечет Орлович. — Там же жюри, там оргкомитет, серьёзные люди!
— Это не моя забота, — говорю. — Скажете, что по ошибке отправили чужой снимок, что модель несовершеннолетняя, что она подала на вас заявление за домогательство.
Я вижу, как округляются глаза Орловича, и хлопаю его по плечу.
— Шучу я, Афанасий Сергеевич. Но смысл от этого не меняется. Фотографии на конкурсе быть не должно. Вы поняли меня?
— Понял, — кивает Орлович.
— Но это не всё, — говорю я. — Вы должны организовать мне персональную выставку фоторабот. В «стекляшке». Только я — Альберт Ветров, и никого другого. На открытии должны быть все местные мэтры фотографии. С вас хвалебная речь и блестящая рецензия.
— Невозможно, — качает головой Орлович. — Я ведь не руковожу этим, это не в моей компетенции. Ты не понимаешь…
— Это вы не понимаете, — повторяю. — Я не спрашиваю, возможно это или нет. Я говорю, что вы это сделаете. Договаривайтесь, обещайте… Используйте свою репутацию, в конце концов, пока она у вас ещё есть.
— Это шантаж! — блеет Орлович.
— Ни в коей мере, — отвечаю я. — Всего лишь компенсация морального вреда. Моей фотографии не будет на выставке в Москве. Её не увидят тысячи людей в столице, как сами вы мне сказали, так пускай посмотрят в Белоколодецке. А что касается хвалебных рецензий, то вам ведь, правда, понравились мои работы, иначе вы бы их не крали.
Орлович смотрит на Игнатова, но тот в этот момент увлечённо изучает рисунок на обоях.
— Хорошо, — кивает Орлович. — Но ты пойми, дело это не быстрое…
— Конечно, — соглашаюсь. — Мне тоже надо подготовиться. Давайте запланируем её где-нибудь в сентябре на второй неделе. Прекрасное время, вы не находите?
«Стекляшкой» в народе называют большой выставочный зал в самом центре Белоколодецка. До того, как в городе появились свои частные галереи, это, пожалуй, единственное место, где выставляются художники и фотографы. Попасть туда сложно, но я думаю, что Орлович лукавит. В его нынешнем положении и с его знакомыми в этом нет ничего невозможного.
Вон, один из них в кресле сидит и задумчиво головой покачивает. Явно оценивает мой список требований на предмет реалистичности.
— Это, — говорю, — то, что касается меня. Но вы забыли о девушке, которая изображена на этом фото. Своим дурацким и подлым поступком вы подарили ей надежду.
— Она и так прославилась на всю страну, — бурчит Орлович.
— Но она не станет победительницей, — говорю я. — А её фото не будет висеть в фойе ЦК ВЛКСМ. Она не станет новым символом юности и надежд.
Говоря это, я откровенно издеваюсь над Орловичем.
— Вы же понимаете, как сильно вы виноваты перед ней?
— И что ты мне прикажешь делать? — начинает злиться Орлович. — Лично принести извинения, пасть к её ногам?
— Она мечтает поступить на актёрский факультет в училище искусств, — говорю я. — Лида Лиходеева из Берёзова, в августе приедет подавать документы. В ваших интересах исполнить её мечту.
— Но какое я имею к этому отношение? — недоумевает Орлович. — Владлен, ну скажи же ему!
— Знаешь, Афанасий, — Игнатов отрывается от созерцания извилин на туркменском ковре. — Если хочешь знать моё мнение, то ты ещё легко отделался. Так что соглашайся и звони уже в этот чёртов оргкомитет. А то не дай бог фотографии распечатают раньше срока, и весь Союз узнает о твоём идиотизме!
Орлович сдувается и кивает с видом побитой собаки.
— Так как все наши договорённости устные, я прошу Владлена Игоревича выступить в качестве их гаранта. Не откажите в любезности, — говорю, — присмотрите за тем, чтобы Афанасий Сергеевич выполнил свои обещания. А то, когда он занимается самодеятельностью, это плохо заканчивается.
Игнатов снова кивает, подтверждая наше триединое джентльменское соглашение.