— Вот пиши, — кладёт он передо мной лист бумаги и ручку, — «Прошу уголовное дело в отношении гражданина Терентьева В. А. прекратить в связи с примирением сторон…»
— Вы же сказали «нельзя», — удивляюсь.
— Забрать нельзя, — морщится он, — а написать «заявление в отказе от претензий», можно.
— А в чём разница?
— Слушай, не умничай, а? — злится лейтенант, — ты дату внизу поставил? Подписывай и можешь быть свободен.
Копию я, понятное дело, на руки не получу. Надо было писать под копирку, проложив между листиками тонкую, угольно-чёрную бумажку. Но я не волнуюсь.
Если в райотделе считают, что в отсутствии дела заинтересован обком, его закроют, едва я выйду за порог. «Статья» лёгкая, телесных повреждений никто, кроме самого раздолбая Терёхи, не получил.
Так что теперь внутри административного аппарата всё рассосётся, будто и не было ничего.
— Всё, коллега, — говорю я Виталику Терентьеву, — теперь ты чист перед законом, и во всех отношениях свободный человек. Заявление на руки мне не отдали, но ты можешь сам сходить в любой момент и убедиться.
— Вот ещё, самому в ментовку ходить! — легкомысленно заявляет Терентьев. — Лучше уж я тебе на слово поверю.
— Ну всё, свою часть обязательств я выполнил, — протягиваю ему объектив.
— А я насчёт своей не уверен, — разводит он руками, — тётка Ваграмяну фотки подложила. Он её на следующий день спросил: «Откуда они взялись?» Та ответила, мол: «Парень на работу хочет устроиться, если нужно — придёт». И всё, тишина.
— Это не от тебя зависит, — успокаиваю его. — Всё пучком! Спасибо за шанс.
— Да ладно, — смущается он, — и ты, если что, не держи зла. Мне тогда тётка подсказала на неисправность в камере всё свалить. Я и не подумал, что у кого-то из-за этого проблемы могут случиться. Всё же потом заработало, — он искренне пожимает плечами.
— Бывает, — уклончиво говорю я.
На деле я считаю его поступок засранством чистой воды. Начиная с пьянки во время съёмок и заканчивая попыткой подставить из-за своей оплошности незнакомых людей.
Ну, пускай Ваграмян сам с ним нянчится, если уволить не может. Хотя, может, эта ситуация для него уроком станет. Вдруг парень, правда, осознал и решил встать на путь исправления?
— Может, мы совсем поменяемся? Не хочешь? — спрашивает Виталик, доставая из сумки мой кассетник.
— В каком смысле, насовсем? — изумляюсь я.
— Объективов у нас всё равно три, — поясняет он. — И пацаны больше на «Киев» снимают. Так что его, наверное, со дня покупки не распечатывали. За неделю никто не хватался, так и ещё лет десять не хватятся.
— А если хватятся? — спрашиваю.
Не то чтобы я всерьёз рассматривал такую возможность, просто интересно, какая картинка нарисуется у этого типа в голове.
— Ну, поищут, не найдут и спишут, — заявляет Терентьев. — Ну что? Договорились? Вещь, знаешь сам, хорошая, дорогая.
— Не, Виталь, не договорились, — говорю я. — Если что, я лучше объектив в магазине куплю.
— Как знаешь, — скучнеет он
В его взгляде светится что-то между сочувствием и презрением. «Лох, — думает он про меня, — провинциальный лошок, такую возможность упускает…»
Я подозреваю, что от своей судьбы Виталик Терентьев не уйдёт. Одно заявление в милиции он закрыл, но такой пытливый молодой человек обязательно найдёт новые неприятности. Главное, чтобы меня в этот момент поблизости не оказалось.
— Бывай, коллега, — хлопаю его по плечу и направляюсь к троллейбусной остановке.
— Ветров, ты — дикарь, — смеётся Кэт. — Кто же приглашает девушку на свидание в кафе-мороженое?
— Ну, извини, — я развожу руками. — На ресторан у меня денег нет.
— Ты ещё и жадный, — моя собеседница распахивает глаза в наигранном возмущении. — Боже мой, с кем я связалась.
— Я не жадный, я гордый, — поправляю её, — чужих денег мне не надо, а своих у меня пока нет.
— Значит, на аппаратуру у тебя деньги есть, а на девушку нет? — продолжает она.
— Первым делом самолёты, забыла, что ли.
Выпендривается она, между прочим, зря. Место, в котором мы сидим, очень приличное. Та самая «Чародейка», где пекут умопомрачительно вкусные торты. В одном из залов и сейчас стоит очередь за вожделенными сладостями.
Второй зал оформлен основательно: деревянные столики с тёмно-зелёными скатертями, на стенах резные панели и мозаики на всякие былинно-сказочные темы: от чудо-богатырей до невиданных зверушек.
Видимо, кафе изначально задумывалось как детское, но благодаря своему географическому расположению поменяло статус. Здесь обедают, по большей части, солидные люди — в основном горкомовские работники. На нас с Кэт, джинсово-неформальских, они посматривают с неодобрением и, как мне кажется, скрытой завистью.
Мы едим из высоких металлических креманок пломбир, щедро политый шоколадом и засыпанный орехами, и пирожные «картошка», рецепт которых после Перестройки был утерян вместе с социалистическими идеалами.
Мне хочется праздника. После того, как дело сделано, Орлович получил по заслугам, а я выбил из него по-настоящему ценный приз и сделал важный шаг для своего дальнейшего развития, внутри образуется какая-то странная пустота.
Словно вершина, которую достиг и теперь тебе предстоит спуститься вниз, чтобы двигаться дальше.
А спускаться не хочется.
Хочется постоять на ней ещё немного, вздохнуть полной грудью, понаслаждаться видами… Чуточку продлить свой триумф.
Так что свою победу над мировой несправедливостью я решаю отпраздновать, прихватив с собой Кэт, которую уже привычно навещаю, оказываясь в Белоколодецке. Потому как праздновать в одиночку — это уже признак алкоголизма или нервного расстройства.
— Вот что ты за человек, — говорит Кэт и, несмотря на всё своё возмущение, уписывает в обе щёки пирожное «картошка». Когда она заканчивает, с сожалением собирает крошки. — Как я тебя, такого неотёсанного, со своими друзьями знакомить буду? Опозоришь же меня.
— С какими друзьями? — удивляюсь. — Разве я с ними ещё не знаком?
— Далеко не со всеми, — она задумчиво морщит нос. — Я про друзей по худграфу.
— Ты на каком сейчас курсе? — уточняю.
— На четвёртом, — говорит Кэт. — Точнее, закончила четвёртый, ещё год остался.
— Что дальше думаешь? — спрашиваю больше из вежливости, чем из любопытства.
— Я не знаю, — хмурится она. — Не хочу об этом думать. Давай сменим тему.
— Погоди-ка, — говорю я. — Тебе же вроде нравится рисовать, и фото у тебя хорошие получились, особенно для первого раза. Глаз верно поставлен, так в чём проблема?
— Знаешь, — она задумчиво звенит ложкой в кофейной чашке, — я с детства не была сама по себе. Даже в детском садике, когда люди слышали мою фамилию, сразу спрашивали, а кто твой папа?
— Понимаю, — киваю я.
— Нет, не понимаешь, — горячится она. — Я, когда в первом классе «Колобка» из пластилина слепила, меня первым делом спросили: «Тебе, что, папа помогал?» Все 10 классов учительница по ИЗО была уверена, что за меня все рисунки отец делает. Весь мой курс думает, что я благодаря его связям в институт поступила. «Грищук может вместо дипломной работы „Чёрный квадрат“ Малевича сдать, и ей всё равно пятёрку поставят», — ехидно передразнивает она кого-то.
Теперь мне многое становится понятным. В деньгах Кэт не особо и нуждается. Её подпольная студия звукозаписи и игра в «королеву фарцы» — это попытки доказать всем, а прежде всего самой себе, что она чего-то, да стоит.
Сама. Без папиного имени. Такой затянувшийся подростковый бунт.
— Ты фамилию сменить не думала? — на полном серьёзе спрашиваю.
— Думала, — кивает Кэт, — папа обидится. А я не хочу его расстраивать, он-то не виноват. И так…
Догадываюсь, что она про фамилию матери. Как я и подозревал, это серьёзный щелчок по отцовскому самолюбию.
— Дурёха — ты, — говорю.
— Чего⁈ — она вскидывает ладонь, — сейчас по лбу получишь за такое.
— А кто ты ещё есть? — спрашиваю. — Думаешь, я не помню, что ты не хотела в «стекляшке» выставляться? Другой бы за такую возможность когтями цеплялся бы. А ты просто спускаешь свой талант на ветер.
— Так ведь опять скажут, что папа протолкнул…
— Да плевать! — убеждаю. — Всегда найдутся те, кто объяснить чужой успех папой, мужем, связями, взятками, везением… А всё потому, что так эти людишки оправдывают…
— Свои неудачи? — перебивает Кэт.
— Если бы неудачи, — качаю головой, — чаще всего они настолько боятся провала, что вообще ничего не делают. Ведь если не выставляться, то и провалиться невозможно. Но ты ведь не боишься?
— Нет, конечно, — фыркает Кэт, — волнуюсь, конечно. Но… слушай, я никогда об этом в таком свете не думала…
— Давай так, — предлагаю, — поспорим⁈
— На что? — не понимает она.
— Забьёмся, кто первый персональную выставку в «стекляшке» сделает⁈ — я протягиваю ладонь, — ты — художница, я — фотограф. Утверждаешь, что тебе это — раз плюнуть? Так докажи!
— Это нечестно! — смеётся Кэт. — У тебя нет ни единого шанса. Ты нарочно, да? Я не буду?
— Менжуешь? — говорю. — Струсила, слабачка⁈
Она тут же вспыхивает.
— Забьёмся! — узкая прохладная ладошка оказывается в моих пальцах. — На что⁈
— Давай… если ты проиграешь, то должна мне фотосессию. И без всяких там купальников… Ню! Согласна⁈
— А ты? — она прищуривается. — Что с тебя, если проиграешь?
— Если я проиграю, то готов тебе позировать, — говорю. — Точно в таком же виде.
— Да ну⁈ — Кэт хохочет. — Серьёзно⁈
— Ладно тебе, — отвечаю. — Ты, что, хочешь сказать голых мужиков никогда не видела⁈ Не позировали вам? Знаю я вас, художников. У вас это нормальным считается.
— Позировали, но… Ну, смотри, ты сам напросился!
Она быстро разбивает наше рукопожатие второй ладонью.
— Слушай, — спрашиваю, — не знаешь, тут шампанское есть? Надо же отметить нашу сделку.
— Ты точно псих, — Кэт всё ещё смеётся, — есть. Тут даже коньяк есть. Просто обеденный перерыв, вот и скромничают все.