— Хмм… — выдавливает из себя Женька, явно потерявший дар речи.
— Кажется, знакомы, — кивает Подосинкина. — Я — Марина.
— К-хм… — также краснея, повторяет он.
— Ну, что, пошли? — спрашивает она меня.
— Пойдём, — соглашаюсь. — Чего тянуть-то?
Глава 25
— Ветров! — Подосинкина от возмущения даже ножкой топает. — Ты кем меня вообще считаешь⁈ Я серьёзный человек, главный редактор, между прочим! С какой радости я тебе буду тут на скакалке прыгать? Я даже забыла, как это делается!
— Марина, ты в курсе, что пишут прогрессивные советские психологи? — говорю, — в каждом человеке есть внутренний ребёнок! Подавлять его опасно, портится цвет лица и появляются ранние морщины.
Марина сердится, но к аргументу прислушивается. Любая девушка боится ранних морщин, даже если она комсомолка.
— Ты где такое слышал? — таращит глаза Женька совершенно невовремя.
— В журнале прочитал.
— А-а-а… — вспоминает он «кодовое обозначение» появления у меня совершенно неожиданных знаний.
— Внутренний ребёнок… — вздыхает Марина. — Давно я с ним не встречалась.
Вид у Няши действительно пришибленный грузом забот и ответственности. Поэтому я и не стал устраивать фотосессию на рабочем месте или в некой условной «нейтральной обстановке».
У себя за редакторским столом Подосинкина тут же натягивала «правильное» выражение лица, мигом прибавляя себе лет пять к тому, что значилось в паспорте.
Ей хотелось выглядеть солидно в окружении возрастных сотрудников. Или, возможно, Няша неосознанно копировала героинь советского кино на руководящих должностях.
Для газетной полосы такое фото бы подошло, но уж точно не для моей будущей выставки.
Мне хотелось показать Марину Подосинкину настоящей. Человеком, а не функцией. Поэтому я и притащил её сюда, несмотря на все протесты.
Прямо за зданием школы построенным в форме буквы «П» с ножками, торчащими в обратную сторону от фасада, располагается берёзовский стадион.
Звучит это куда громче, чем выглядит на самом деле. Футбольное поле, заросшее разнотравьем и пестреющее белыми точками ромашек и розовым клевером.
Пара металлических ворот без сеток. Асфальтированная беговая дорожка по кругу, с расчерченными белой краской отметками на тридцать и шестьдесят метров и яма с песком для прыжков в длину. Вот, пожалуй и всё.
Именно здесь неизменно проходили уроки физкультуры у моих одноклассников, а я впервые оказался, когда Коля Степанов позвал меня после одной из пробежек «покрутиться на турниках».
Тогда то я и присмотрел эту локацию для будущей фотосессии. Ведь, помимо всё тех же свежевыкрашенных турников и брусьев тут присутствовали чудесно антуражные трибуны, состоящие из нескольких рядов ярко-голубых скамеек, уходящих вверх небольшим амфитеатром, стенд со схематичными значками видов спорта и лозунг «Мы хотим всем рекордам наши звонкие дать имена», как вишенка на торте.
Спортплощадку недавно капитально отремонтировали, и, очевидно, чтобы подольше сохранить «товарный вид», всех неорганизованных любителей физкультуры отсюда гоняли.
Так играть берёзовским пацанам на школьном футбольном поле было категорически запрещено «чтобы траву не вытаптывали», поэтому все баталии проходили на большом лугу за чертой посёлка возле пляжа.
Даже нас с Николаем с турников попыталась выставить строгая школьная сторожиха, и, только разглядев младшего лейтенанта поближе, удалилась, бурча себе под нос что-то вроде: «во всём должОн быть порядок…».
Зато сейчас, невытоптанное поле поражало травяным буйством, а в самом его центре паслась на привязи белая коза, с элегантной мушкетёрской бородкой и оловянными глазами.
— Ой, какая симпатичная, — первым делом заявляет Подосинкина, — интересно, её можно погладить?
— Я бы не советовал, — отвечает осторожный Женька, — это Семёновой бабки коза, у неё глаз недобрый.
— У козы или у бабки? — интересуюсь.
— У обеих, — хмурится Жендос.
Совместными усилиями, Подосинкину удаётся отговорить от лобызания с козой. Как все сугубо городские жители, она хоть и прожила в Берёзове уже два года, не перестаёт умиляться домашней живности.
Сельские смотрят на всё это куда более прагматично, стараясь к будущим супам и котлетам излишне не привязываться.
Утреннее солнце действительно было мягким, резких теней не давало, так что Женька был мне нужен в основном не как осветитель, а для перетаскивания инвентаря. «Ограбив» прошлым вечером наш тренировочный зал, я прихватил с собой скакалку, пару маленьких килограммовых гантелей и алюминиевый обруч.
«Лепить» из Подосинкиной спортсменку я не собирался. В моей фотосессии она была задорной активисткой физкультурницей. Именно в этом образе её наивный и непоседливый характер удивительным образом проявлялся.
Словно она, как старательная отличница заучила все остальные роли, а вот как правильно играть эту — не знала.
Вот только сегодня у Няши всё валится из рук. Скакалка запутывается на втором прыжке. Металлический обруч, который легкомысленные буржуйские фифы в нейлоновых купальниках и гетрах называют хула-хупом, звеня спадает с её талии.
Она раскручивает его снова, опять безрезультатно. Злится на себя, потом на меня, за то, что втравил её во всю эту авантюру.
Я понимаю, что Мариной что-то не в порядке. Впервые с момента нашего совместного полёта в редакцию «Знамени Ильича» я наблюдаю блондинку в столь растрёпанных чувствах.
Инстинктом чую, что фотосессию стоит отложить. Но это почти наверняка означает «никогда». Почуяв слабину, Марина в следующий раз отвертится от моих условий. Да и обидно так просто сдаваться, даже не попытавшись исправить ситуацию.
— Жень, — спрашиваю, — ты не в курсе, магазин уже открылся?
— В десять откроется, — Женёк с трудом сдерживается, чтобы не высказаться насчет моей неосведомлённости об элементарных вещах. — А что тебе нужно? Вроде у нас есть с собой всё.
— Мороженное нужно, — говорю, — жаль, что закрыт.
— Мороженное на станции купить можно, — предлагает приятель, — там буфет с семи часов утра работает.
— Я не хочу мороженое, — бурчит Подосинкина, — давайте поскорей закончим и разойдёмся?
— Я хочу, — отвечаю ей, — вот прям захотелось, нет сил. Не могу без него сосредоточиться.
— Сейчас сбегаю, — охотно вызывается Женёк, — всё равно бестолку стою пока. Две порции брать?
— Три, — поправляю. — На всех.
— Я не буду… — упрямится редакторша.
— Это ты сейчас так говоришь, — отвечаю, — а потом начнётся: «дай лизнуть… да я только попробовать…».
Няша фыркает, выражая несогласие с моими выкладками. А я и правда не собираюсь с ней делиться своей порцией. Оказавшись в этом времени я неожиданно вспоминаю о своей юношеской страсти к пломбиру.
Понятия не имею, вкуснее он в Советском Союзе, чем в последующие эпохи, или нет. Для этого, пожалуй, надо брать в каждую руку по стаканчику и долго, вдумчиво сравнивать.
Некоторые вкусы впечатываются в сознание, очевидно в раннем детстве, и с тех пор воспринимаются единственно правильными. Пломбир… шоколад… борщ… селёдка под шубой.
Не зря говорят, что кулинарная ностальгия самая сильная. Берёзки растут почти по всему миру, а Достоевского, коли сильно приспичит, можно почитать в интернете. А вот солянку в интернете хрен скачаешь.
Итальянское мороженое считается лучшим в мире, а вот я, перепробовав все сорта не находил себе места. Слишком сладкое, слишком мягкое… В жару, а когда ж ещё есть мороженое, как не в жару, моментально тает заливая липким сиропом пальцы.
То ли дело родной пломбир, промороженный до каменного состояния. Если удастся вонзить в него зубы, то волна холода доходит до самого мозга, прорастая там искристыми сосульками.
Впрочем, сейчас я отправил Женьку за мороженым не ради гурманских капризов. Мне нужно остаться с Подосинкиной наедине. С ней явно что-то творится, и мне это не нравится.
В ожидании сладкого допинга мы идём к трибунам и садимся на лавки. Устроены они просто: бетонные основания-тумбы по бокам и синие доски между ними.
Няша сидит нахохлившись, словно воробей, по-детски обхватив руками коленки.
— Ну, рассказывай, — говорю, присаживаясь рядом.
— Что? — не понимает она.
— Как докатилась до жизни такой.
Шутки из двадцать первого века здесь незнакомы, так что моя банальная фраза вызывает у Подосинкиной бурю эмоций.
— А что не так в моей жизни⁈ — возмущается она, — Что вы все в неё лезете?
— Кто, все?
— Да вообще, все! — щёки Подосинкиной пылают.
Как многие натуральные блондинки она легко краснеет и выглядит при этом очаровательно.
— Можно подробнее?
— Нет! — её веки припухли, словно редакторша сейчас заплачает. Выплеснув гнев, Няша опускает голову. — Устала я, домой хочу. В Ленинград! Буду у Молчанова проситься, может быть отпустит.
Я не знаю, сколько Подосинкина обязана проработать «по распределению». Система, по которой выпускники ВУЗов обязаны были отрабатывать свой долг перед страной не там, где хотят, а «куда пошлют» умерла значительно раньше, чем я вошёл в сознательный возраст.
В Берёзове Марина около двух лет. Вряд ли срок истекает так быстро, иначе с такой отправкой не было бы смысла возиться на государственном уровне.
Меня беспокоит другое. Чтобы такая решительная и целеустремлённая девушка сдалась, сломалась и решила сойти с дистанции, требуется действительно немало усилий.
Неужели её «съели» местные недоброжелатели? Глядя на поникшую блондинку мне становится чисто по-человечески её жалко. Мало того, что я по объективным причинам не хочу смены редактора в берёзовской районке.
Марина адекватная и, не смотря на свойственные характеру заскоки, полностью устраивает меня в качестве руководителя. С ней можно договориться, у неё в конце концов сходный со мной взгляд на мир. Мы оба хотим сделать его лучше.
Оба ценим профессионализм и ненавидим бездельников и интриганов. Марина «мой человек», а своих я не бросаю.