Я придвигаюсь ближе и осторожно дружески обнимаю её. Она словно только этого и ждёт, тут же утыкаясь мне в плечо кудрявой головой.
— Думаешь, не знаю, что меня все, кому не лень обсуждают? — Подосинкина спрашивает меня, не поднимая лица, — как я одеваюсь, что говорю… что делаю… Что в газете, что в райкоме… даже не за глаза, а уже при мне, не стесняясь.
— Марина, — говорю, — а кого им ещё обсуждать? Ты, как ни крути, местная сенсация. Столичная жительница, самый молодой главный редактор в области, да ещё и красавица! Да тебе каждая вторая берёзовская жительница завидует, в возрасте от двенадцати до семидесяти пяти.
— А каждая первая? — с журналистской цепкостью переспрашивает Подосинкина.
— Каждая первая тебе подражает, — говорю.
— Врёшь ты, конечно, Ветров, — отвечает Няша, — но так врёшь, что тебе хочется верить.
И всё же я чувствую, что рассказала она не всё. Нападки на Подосинкину продолжаются, сколько я себя помню в этой новой жизни. Уверен, что в предыдущие месяцы ей тоже легко не было, особенно в первое время.
Что же случилось? Элементарно «кончилась батарейка», или произошло что-то, окончательно выбившее впечатлительную блондинку из колеи?
— Комаров приходил на прошлой неделе, — подтверждает она мои мысли, — с коллективом разговаривал. Говорит, у нас нездоровая обстановка. Некоторые сотрудники потом подходили и мне рассказывали, оказывается анонимки на меня пишут… и не только в райком, но и выше… а теперь ему распоряжение пришло, разобраться в ситуации.
— И кто же пришёл? — уточняю.
— Нинель и Таша, — удивляется Подосинкина, — а что?
— То, они — твои союзницы, — объясняю, — и этом своим приходом показали, на чьей они стороне. А Уколов, что?
— Уколов товарища Комарова в ман… матом, в общем, послал, — хихикает Марина, — сказал что никогда в жизни доносов не писал, а сейчас староват, чтобы начинать.
Водителя мы в расчёт не берём, значит не стали делиться подробностями бесед Ивахнюк и ответственный секретарь Степановна.
Со Степановной всё относительно понятно. Марина её работать заставляет, отчего сразу переходит в разряд «больных мозолей». А вот Ивахнюк отчего-то мне кажется основным выгодопреобретателем всей этой подковёрной возни.
Этими мыслями я и делюсь с Мариной.
— Что я ему сделала⁈ — изумляется она, — я к нему всегда со всем уважением. И зарплата с гонорарами у него по ведомости выходит в полтора раза больше моей. Это при том, что нервов меньше в разы.
— Он считает, что ты сидишь на его месте, — напрямую объясняю ей. — Ивахнюк уверен, что он стал бы главным редактором, если бы не прислали тебя. Так что ты хоть перед ним выплясывай, мила не будешь. Но в этом деле он явно не одинок. Его поддерживают. Помнишь, как тебя хотели подставить с аппаратурой?
— Забудешь тут, — Марина нервно вздрагивает, — если б не ты тогда…
— У них не получилось, и они решили тебе надавить на психику, затравить… Ничего другого они сделать не могут, ты хороший руководитель и талантливый журналист, — чуть поглаживая Подосинкину по плечу, я по капле вливаю в неё потерянную было уверенность в собственных силах. — Марина, я в тебя поверил, от учёбы на инженера отказался. Да и для остальных ты луч света в этом болоте. Неужели эти уроды тебя сломили?
— Вот ещё! — гордо поднимает нос Подосинкина.
— Пломбира не было, зато я крем-брюле купил! Вы же будете крем-брю… — из за школьного здания выруливает Жендос и застывает с открытым ртом, увидев нас в обнимку.
— Что ж так долго⁈ — восклицает Марина, решив что лучшая защита — нападение.
Она вскакивает со своего места, и забирает свою порцию из рук превратившегося в статую Женьки Ковалёва.
— Я же говорил, что придётся три брать, — пожимаю плечами в ответ на Женькин невысказанный вопрос: «Это что сейчас было?».
— Обожаю крем-брюле, — Подосинкина хрустит стаканчиком.
Выговорившись, она стряхивает с себя дурные мысли, словно пыль из затхлого чулана.
Дальше фотосессия идёт как по маслу. Обруч отбрасывает весёлые блики. Скакалка извивается в воздухе словно живая.
Маленькие гантельки эффектно прорисовывают рельеф плеч и рук, показывая что у нас тут не какая-нибудь фифа, а настоящая спортсменка.
Марина бегает, делает наклоны и прыгает в длину словно на спартакиаде.
Я имею возможность подходить практически в упор, так что необходимый обычно на спортивных съемках телевик мне не требуется.
Марину словно подменили, она выглядит задорно, охотно выполняет все распоряжения, и уже спустя полчаса я набираю нужное количество кадров.
И всё же, чего-то не хватает. Хотя мне и удаётся сделать неплохие снимки «с проводкой» во время пробежки и при прыжке в длину, но я до сих пор не успеваю поймать искру внутри себя.
Так я называю чувство, когда ты нащупал нужную интонацию, правильное настроение. Когда не глядя на готовый снимок ты понимаешь, что зацепил эмоцию, которая потом оживит плоскую бумагу.
Магия, благодаря которой твой снимок, презрев скучные законы материализма обрушит на зрителя чувства, запечатлённые в обыкновенной чёрно-белой картинке.
— А что будет, если её за бороду дёрнуть? — спрашивает Подосинкина.
— Кого? — я отрываюсь от камеры, в которой менял плёнку.
Последнюю на сегодняшний день. На стадион уже заглядывают любопытные, солнце поднимается выше… Пора и честь знать.
— Козу.
— Больно ей будет, наверно, — удивляюсь.
— А если чуть-чуть? Просто потрогать?
— Рогами наподдаст, — вносит Женёк лепту в наш разговор.
— Она же привязана…
Продолжая расспрашивать, Марина потихоньку приближается к козе. Я смотрю на происходящее с любопытством, Женька с опаской, а сама коза с нескрываемым подозрением.
— Хорооошая… хороооошая… — коварно произносит Подосинкина, протягивая руку.
— Далась тебе эта борода, — говорю.
Сам не знаю, пытаюсь ли я её этой фразой отговорить, или, наоборот подначиваю.
— Она же девочка, — сообщает Подосинкина, — и с бородой… непорядок…
«Боже мой», — думаю. — «И это взрослый, серьёзный человек… Главный редактор»
Ммммэ-э-э-э-э! — раздаётся возмущённо.
Восторженная Марина отпрыгивает, чудом избежав удара рогами.
— Она такая мягонькая!
Коза, смешно перебирая ногами отходит назад. Потом разбегается…
— Аааай!
Привязь оказывается крепкой, а вот колышек вбитый в землю футбольного поля подкачал. От отчаянного рывка он вылетает наружу, и коза кидается на обидчицу.
Подосинкина стремглав несётся прочь. Она бежит в мою сторону и я вижу на её лице выражение чистого и незамутнённого счастья.
Словно у примерной девочки, которая стырила с праздничного стола конфету и съела в нарушение всех правил.
Щёлк! Навскидку. Вот оно!
Щёлк! Щёлк! И ещё одну «с проводкой», когда в резкости остаётся только герой, а весь мир сзади смазывается в стремительном рывке.
Подосинкина выигрывает этот забег. Коза добегает до края поля, и сердито топчется, не желая переступать на асфальт. Марина оборачивается к ней, сгибаясь в попытке отдышаться, упирает руки в колени и хохочет.
Щёлк!
Коза гордо трясёт головой и выходит из поля зрения. Я снимаю довольную Маринину физиономию.
— Алик, острожно! — вопит Женька.
Бамм!
Удар не то, чтобы сильный, но неожиданный. Я кубарем лечу на землю, поднимая над головой камеру. На всё плевать, главное чтобы техника уцелела.
Приземлившись, вижу торжествующую козу. Она нашла, на ком сорвать злость.
— Ой, Алик, тебе больно?.. Прости, пожалуйста!.. — причитает Подосинкина всю обратную дорогу. — Я же не думала, что она… А ты сам виноват, мог бы убежать!
Я напускаю на себя вид гордый и неприступный, но думаю теперь только о том, как бы скорее проявить плёнки.
Я ожидал встретиться с Мариной на следующий день в районке, но, к моему удивлению, ее там не оказалось. Место редактора пустовала, а утреннюю летучку проводил надувшийся от важности Ивахнюк.
На мои вопросы о причине отсутствия начальства на рабочем месте все сотрудники пожимали плечами, только и Ивахнюк удостоил меня сообщением, что Марина Владимировна сегодня нездорова.
Встретили меня после долгого отсутствия тепло, но без особых торжеств. Оказалось, что все ждали моего появления в пятницу.
Степановна по этому поводу принесла даже какой-то специально испеченный тортик. Отсутствие виновника торжества никого не смутило, так что торт слопали без меня. Тем более что я несовершеннолетний алкоголь не употребляю, так что вообще толку от меня в застолье никакого.
Вскоре все корреспонденты разъезжаются по заданиям, и в редакции становится совсем скучно. Степановна вяжет, Ивахнюк копается в каких-то журналах с отчётностью.
Я ухожу в свою лабораторию, и, повесив на двери табличку «Не входить, идёт процесс», до самого вечера занимаюсь фотосессией с Подосинкиной. Печатаю контрольки с проявленных накануне Митричем плёнок, отбираю удачные кадры…
В общем всей той приятной рутиной, за которой время летит незаметно.
Около пяти вечера в мою дверь неожиданно стучат.
— Ты на комсомольское собрание идёшь? — звучит голос Таши.
— А надо? — удивляюсь.
До сих пор всё моё пересечение с комсомольской организацией ограничивалось наличием значка с ленинским профилем и фразами: «Алик, ты же комсомолец!».
Ах да, ещё конкурсом, в котором моя фотография едва не победила под чужим именем. Но такое общение тоже нельзя считать слишком близким. А тут — собрание.
Настоящий Алик пошёл бы, и я пойду. К чему выбиваться из образа?
— Подожди меня минуту! — кричу за дверь, — Вместе пойдём.
Ни к чему показывать, что я понятия не имею, в какую сторону направляться. Оказывается, комсомольская организация Берёзова располагается в том же универсальном «жёлтом доме», что и райком Партии.
Так что и актовый зал у них общий. Выглядит он примерно также, как в любой школе, на предприятии или в других местах, где принято проводить собрания.