Данилов мысленно извинился перед другом, что не пришел сюда раньше. Не выбрал времени за десять лет. Он тяжело опустился на лавочку. Где-то в зарослях орешника пела неведомая птица. Голос ее был печален и тих.
А может быть, ему казалось все это. Разбросала по земле жестокая жизнь могилы его друзей. Лежит на Ваганьковском в Москве Ваня Шарапов. Степа Полесов нашел свой покой под этой покосившейся березой. Где-то под Бродами похоронен его лучший друг Сережа Серебровский. Положили в братскую могилу в Порт-Артуре веселого Мишку Кострова.
Ну что же, у этой могилы помянет он всех дорогих ему людей.
Данилов достал из кармана брюк четвертинку, любимый раскладной стаканчик и сверток с бутербродами. Аккуратно отбил сургуч с горлышка, шлепнул по донышку ладонью, и вылетела картонная пробка.
Забулькала водка, наполняя стаканчик.
– А мне нальешь, Ваня? – спросил за спиной до слез знакомый голос.
Данилов оглянулся. Облокотившись на ограду, стоял Муштаков. Был он в сером костюме, красивом галстуке, с неизменной трубкой в зубах.
– Володя. – Рука дрогнула, и немного водки выплеснулось на землю.
– Ты осторожнее, Ваня, – засмеялся Муштаков, – а то нам ничего не достанется.
Он раскрыл калитку, сел рядом с Даниловым и обнял его за плечи.
– Ну здравствуй, Ваня. Да пей же ты, а не то водку погубишь.
Данилов выпил, понюхал кусочек бутерброда, передал стаканчик Муштакову.
– Хотел ребят помянуть. Вроде как горькая память, а выходит – мы за веселую встречу пить будем.
– Выходит, так. Но все равно – за всех друзей наших, кто в землицу лег раньше срока. – Муштаков выпил и взял бутерброд.
Посидели тихо, думая каждый о своем, допили водку.
– Ты как узнал, что я здесь? – спросил Данилов.
– Я, когда в городе бываю, всегда на могилу к Степе захожу.
– Значит, это ты ее в порядке содержишь?
– Нет. Председательша моя, Клавдия Михайловна, очень об этой могиле печется.
И Данилов вспомнил Степины похороны и красивую, статную женщину вспомнил, она стояла у могилы с каким-то вдовьим лицом.
– Вот же какая история получилась, как в романе старом. – Муштаков разжег трубку. – Видела она Степана всего один раз и влюбилась на всю жизнь.
– Так она что, незамужняя? – удивился Данилов.
– Представь себе, нет.
– Действительно, прямо роман мадам Соколовой.
– Не читал.
– А когда тебе? Мы в десятом году из Москвы уехали в Брянск, отца назначили тамошним лесничим, а в «Брянских ведомостях» тогда перепечатывали из московских газет романы. Вот я и читал сочинения мадам Соколовой.
– Занятно. – Муштаков затянулся глубоко. – Ты меня, Иван, прости за те неприятности, которые на тебя посыпались после моей ночевки.
– Значит, знаешь?
– Знаю. Рассказали добрые люди.
– Ты, Володя, это близко к сердцу не бери. Не надо. Ты просто поводом стал. А причина другая была. Совсем другая. Если бы не ты, они что-нибудь другое нашли. Мне даже дружбу с Сережей Серебровским инкриминировали.
– Брось?!
– А хоть брось, хоть положи. Все едино для них. Им меня сожрать надо было любыми средствами. Ты лучше расскажи, как ссылку свою отбываешь.
– А как. – Муштаков выбил трубку о каблук. – Как все, так и я. В колхозе «Светлый путь» меня Кузнецова, председательша, приютила. А как узнала, что я покойного Степана знаю, так стал я для нее самым дорогим человеком.
– Кем же ты там работаешь?
– Завклубом, библиотекарем и учетчиком в правлении.
– А зарплата?
– Ваня, мне трудодни начисляют.
– А ты разве член колхоза?
– Нет. Только денег живых в этом хозяйстве люди давно не видели, хотя колхоз передовой. Ты в Глуховке был?
– Проезжал, помню, одни печи стояли.
– Сейчас село богатое. Клуб, парикмахерская, амбулатория со стационаром. Мы лучший колхоз в районе.
– А денег нет.
– Нет. Хорошо, что на трудодни картошку да зерно дают. Народ и этому рад.
– А живешь где?
– При клубе. Комната у меня. Пишу потихоньку.
– Роман?
– Вроде того. Пишу и прячу. А то ко мне куратор мой из МГБ повадился. Ты-то как?
– Сам видишь, воюю потихоньку.
– Ты про московские дела слышал?
– Сводки читаю.
– А я домой ездил. Сестра вернулась. Если бы тогда она дома была…
– Значит, ты бы не зашел?
– Нет. Позвонить бы позвонил, а заходить бы не стал.
– Получается так, не встреть я тебя в тот день на улице, не затащи домой, ты бы и не зашел?
– Ваня, я же по какой статье парился!
– Володя, мне статьи эти до задницы. Я тебя как опера знаю и как человека, делу нашему преданного.
– А вот с этим, Ваня, пожалуй, не соглашусь. Да и ты поймешь позже, что мы одно дело делали, а они другое.
– А кто они, Володя?
– А те, кто моего брата засадили в тридцать седьмом, потом меня да и тебя не пожалели.
– Володя, я что-то не пойму тебя. Всякое бывает, случаются ошибки…
– Ошибки? Ты, Ваня, соедини все вместе и увидишь, что это закономерность. Ты не хочешь просто признавать, что не ошибки это, а преступления. Значит, нами правят преступники.
– Володя, – Данилов достал папиросу, – окоротись, не гони коней. Ты, видать, в лагере тот еще университет окончил.
– Всякое было, Ваня, только скажу одно: не попадались мне там ни шпионы, ни заговорщики. Меня знаешь что спасло? Следователь знакомый попался, Колька Рубакин. Он меня не бил и туфтовые показания не выжимал.
– Постой, Володя, Рубакин – это не с ним ли мы в сорок шестом по делу Пузанова работали?
– Он самый. Так мы с ним все заранее оговорили, и уехал я на пересылку чистеньким. Никого не заложил и ни в одно дело не влез. Поэтому и отмотал свой пятерик спокойно.
– Как же тебя урки на этапе не пришили?
– Не знаю, может, потому, что я по делу писателей проходил.
– Володя, может, зайдешь ко мне вечером?
– Ваня, друг ты мой любезный, зайти-то можно, а тебя потом из партии исключат. Лучше ты ко мне заезжай. Ну, я пойду, не надо, чтобы нас вместе видели.
Муштаков встал, крепко пожал руку Данилову.
– Володя, – Данилов полез в карман, – возьми деньги.
– Я и так тебе пять сотен должен.
– Возьми, Володя, а то на свои доходы ты собственного глиста не прокормишь.
– Возьму. Хоть и чувствую себя перед тобой в полной замазке.
Данилов достал деньги, отсчитал три сотенные бумажки.
– Спасибо, Ваня, хоть табак себе куплю.
Данилов смотрел вслед Муштакову. Тот шел уверенно, спина была прямая и сильная, так обычно ходят люди несломленные, знающие себе цену.
Еще никто из живших в это время не знал, что эта осень станет последней в страшной череде произвола. Хозяин медленно умирал. Но все же он был еще жив, а поэтому с каждым днем становился все более подозрительным и изощренным.
За нелепую войну в Корее, развязанную, кстати, без благословения Москвы и Пекина, вся ответственность, естественно, ложилась на Ким Ир Сена, но Сталин нашел виноватых среди собственных военных.
Специальная следственная часть МГБ была завалена работой. Следователи получали новые должности, звания и ордена. С 1937 года не было столь урожайного пятилетия.
«Безродные космополиты», Еврейский антифашистский комитет, дело Михоэлса, дело югославских шпионов. Это были крупные, масштабные расследования. По ним проходили тысячи людей.
Конечно, были и мелкие, менее выигрышные дела. Но зато они возникали постоянно. Отошедший от конкретной чекистской работы умница и авантюрист генерал Лев Владзимирский, отсиживаясь в Министерстве госконтроля у своего бывшего шефа Меркулова, вместе с бригадой таких же «веселых» убийц создавал сценарии будущих крупных политических дел.
Так, с подачи Берии начал готовиться сценарий нового громкого процесса. Его главными действующими лицами должны были стать Вячеслав Молотов, Анастасий Микоян и Климент Ворошилов. Берия не просто лепил новый заговор. Он расчищал дорогу себе и Маленкову. Убрав крупных партийцев, людей авторитетных, людей, создававших государство, он после смерти Хозяина мог спокойно занять место председателя Совмина и руководителя партии. Остальных, таких как Каганович или Хрущев, он особенно в расчет не брал.
Каганович был слишком глуп, а Хрущев трусоват и истеричен. Кроме того, ни за тем ни за другим не стояли сильные фигуры из армии и спецслужб.
Но все же они могли помешать «лубянскому маршалу» в реализации его плана. Поэтому Берия решил просто устранить их с политической сцены.
С Кагановичем было легче, и «сценаристы» начали подбирать статистов, которые могли бы дать показания о его связях с сионистами.
Хрущева можно устранить еще проще. Просто снять с поста первого секретаря МК партии. Освободить, как не справившегося с руководством, используя сложную криминогенную ситуацию, сложившуюся в Москве.
О том, что Хозяин им недоволен, Хрущев узнал из ночного звонка Поскребышева.
Накануне Игнатьев доложил о нескольких бандах, грабящих магазины и сберкассы. Докладывал он об этом с тайной целью. На стол Сталину легла его записка, в которой министр госбезопасности предлагал перевести всю милицию обратно в систему МВД.
Сталин ничего не ответил.
Вот чем был вызван звонок Поскребышева Хрущеву. Звонок этот, конечно, испортил настроение первому секретарю московской парторганизации.
Испортил настроение, но не более того. В Москве и области было много других, более страшных прорех, чем какие-то банды.
Тем более что опыт работы с карательными органами столицы у Хрущева был богатый. В тридцать седьмом, когда вся страна выполняла и перевыполняла план по «врагам народа», Хрущев, будучи первым секретарем МК, ежедневно звонил начальнику НКВД Реденсу и напоминал ему, что Москва – это столица и ей по плану посадок негоже отставать от провинциальной Калуги или Рязани.
Поэтому той же ночью Хрущев обзвонил всех московских милицейских начальников и, пообещав поснимать с них погоны и отправить на лесоповал, дал десять дней на ликвидацию банды.