нь молоды, вы ведь относитесь ко всему совершенно иначе», – позже говорила Памела в одном из интервью[1170].
По мере того как война близилась к концу, Памела все больше беспокоилась о том, что же будет дальше. 1 апреля 1945 года она написала Гарриману в Москву: «Думаю, война кончится в ближайшие четыре-пять недель. Мысль об этом меня как-то пугает. Я так долго этого ждала, и, когда это произойдет, мне станет страшно, я знаю. Ты вообще понимаешь, о чем я? Вся моя взрослая жизнь пришлась на войну, и я знаю, как справляться с жизнью в таких условиях. Но, боюсь, я не знаю, что делать с жизнью в мирное время. И меня это прямо-таки ужасает. Глупо, правда?»[1171]
Прошли годы. Гарриман стал министром торговли при президенте Гарри Трумэне, а позже был избран губернатором штата Нью-Йорк; при Кеннеди и Джонсоне он занимал различные посты в качестве высокопоставленного советника[1172]. Он вынашивал более амбициозные замыслы – стать госсекретарем, а может, даже и президентом, – но втуне. Несмотря на свои многочисленные романы, он не разводился со своей женой Мэри – и, судя по всему, с годами их брак делался только прочнее. Мэри умерла в сентябре 1970 года. По словам ее дочери Нэнси, это повергло Гарримана в глубокую скорбь: «Он часто сидел в ее комнате и плакал»[1173].
В 1960 году Памела вышла замуж за продюсера Лиланда Хэйварда (когда-то – еще и владельца агентства по поиску работы для актеров), незадолго до этого ставшего одним из продюсеров оригинальной бродвейской версии мюзикла «Звуки музыки». Их брак продолжался до самой смерти Хэйварда (тот умер в марте 1971 года).
Памела и Гарриман поддерживали контакт на расстоянии. В августе 1971 года случилось так, что их обоих пригласили на званый ужин, который устраивала в Вашингтоне их общая подруга Кэтрин Грэм, издатель Washington Post. Гарриману было тогда 79, Памеле – 51. Они провели вечер за дружеским разговором. «Это было очень странно, – вспоминала она. – Как только мы заговорили друг с другом, оказалось, что существует масса вещей, о которых нам хочется вспомнить и о которых мы толком не думали много лет»[1174].
Спустя восемь недель они устроили тихое венчание в одной из церквей манхэттенского Верхнего Ист-Сайда, в присутствии всего трех гостей. Они хотели, чтобы эту церемонию сохранили в тайне – правда, ненадолго.
В тот же день, позже, около 150 друзей собрались в таунхаусе Гарримана, расположенном неподалеку: им сказали, что это будет просто вечеринка с коктейлями.
Едва войдя, Памела крикнула одной из подруг: «Мы сделали это! Мы поженились!»[1175] Чтобы прийти к этому, им понадобилось три десятка лет. «О Пам, – вскоре писала ей еще одна подруга, – не правда ли, жизнь такая странная!»[1176] Их брак выдержал 15 лет – до самой смерти Гарримана (который скончался в июле 1986 года).
В ходе Нюрнбергского трибунала Герман Геринг был признан виновным в самых разных злодеяниях, в том числе в военных преступлениях и преступлениях против человечности. 16 октября 1946 года суд приговорил его к повешению.
Давая показания, он утверждал, что хотел вторгнуться в Англию сразу же после Дюнкерка, но Гитлер не поддержал его желание. Он рассказал допрашивавшему его генералу американских ВВС Карлу Спаатсу, что ему никогда не нравилась идея о нападении на Россию. Он хотел продолжать бомбить Англию и вынудить Черчилля капитулировать. Выбор времени для Русской кампании стал роковым, заявил Геринг американскому генералу: «Лишь отвлечение сил люфтваффе на Русский фронт спасло Англию»[1177].
Геринг до самого конца не раскаялся в содеянном. Он заявил Нюрнбергскому суду: «Конечно же, мы вооружились заново[1178]. Я лишь сожалею, что мы не вооружились еще больше. Конечно же, я считал все эти договоры просто туалетной бумагой. Конечно же, я хотел сделать Германию великой»[1179].
Более того, Геринг даже пытался оправдать свое систематическое мародерство – разграбление коллекций произведений искусства по всей Европе. В ожидании суда он заявил американскому психиатру: «Быть может, одна из моих слабостей состоит в том, что я обожаю жить в окружении роскоши и что у меня настолько артистический темперамент – шедевры заставляют меня ощущать себя по-настоящему живым, светящимся изнутри». Он уверял, что все это время намеревался после своей смерти передать все свои коллекции безвозмездно в какой-нибудь государственный музей. «Глядя на это с такой точки зрения, я не понимаю, что в этом этически неправильного. Я ведь собирал эти сокровища не для того, чтобы продать их или обогатиться. Я люблю искусство ради самого искусства – и, как я уже сказал, особенности моей личности требовали, чтобы я находился среди лучших образцов мирового искусства»[1180].
Следователи составили каталог произведений, которые он прибрал к рукам с начала войны, и насчитали «1375 картин, 250 скульптур, 108 гобеленов, 200 единиц исторической мебели, 60 персидских и французских ковров, 75 витражных окон» и 175 иных предметов искусства[1181].
В ночь перед казнью он покончил с собой при помощи цианида.
Йозеф Геббельс и его жена Магда отравили своих шестерых младших детей – Хельгу, Хильдегарду, Хельмута, Хольдину, Хедвига и Хайдрун – 1 мая 1945 года, в бункере Гитлера, к которому приближались части советской армии. Вначале они велели медицинскому адъютанту сделать каждому из детей укол морфия. Затем личный врач Гитлера дал каждому из них дозу цианида (уже через рот). Потом Геббельс и Магда покончили с собой – также использовав цианид. После этого офицер СС, следуя их предсмертным инструкциям, выстрелил в обоих, чтобы гарантировать их смерть[1182].
Сам Гитлер покончил с собой еще накануне.
Рудольфа Гесса судили в Нюрнберге, где он клялся в своей неизменной верности Гитлеру. «Я ни о чем не жалею», – заявил он[1183]. Его приговорили к пожизненному заключению за его роль в развязывании войны и поместили в тюрьму Шпандау вместе с полудюжиной других немецких высших чиновников.
Узников постепенно освобождали (так поступили и с Альбертом Шпеером), пока 30 сентября 1966 года Гесс не остался единственным заключенным тюрьмы. 17 августа 1987 года в возрасте 93 лет он повесился на шнуре удлинителя.
Адольф Галланд каким-то чудом пережил войну, несмотря на то что много раз находился на волосок от смерти. Был день, когда его подбили трижды. Последнюю свою победу в бою он одержал 25 апреля 1945 года, когда, пилотируя самый технически совершенный – реактивный – истребитель люфтваффе, он сбил два американских бомбардировщика, доведя свой счет до 104. После того как он уничтожил второй самолет, его собственный истребитель был атакован американским P-47[1184]. Раненный, на самолете, получившем серьезные повреждения, он все-таки дотянул до своего аэродрома, как раз когда тот сам подвергся атаке, и совершил вынужденную посадку среди падающих бомб и свистящих пуль. Он отделался травмой ноги. Американцы арестовали его через 10 дней. Ему было 33 года. Да, его результативность впечатляла, но к тому времени несколько его коллег добились большего. На счету двух пилотов было более 300 сбитых самолетов (у каждого) – и еще 92 авиатора повторили или превзошли галландовский рекорд[1185].
После первых допросов, прошедших в Германии, 14 мая 1945 года Галланда перевезли на самолете в Англию, где беседы предполагалось продолжить. Так он впервые оказался в этой стране. В июле его доставили на большую авиабазу в Тангмире, неподалеку от Стэнстед-парка. Там он встретился с безногим летчиком-асом Дугласом Бадером (с которым некогда танцевала Мэри Черчилль). Галланд встречался с Бадером и прежде – когда того сбили и взяли в плен. Галланд тогда настаивал, чтобы с этим пленным обращались получше.
Теперь же Бадер угостил его сигарами.
В этом мужчине всегда оставалось что-то мальчишеское.
Однажды утром летом 1944 года, когда война была еще в самом разгаре, Клементина, лежа в своей постели (в Пристройке к дому 10 по Даунинг-стрит), вызвала к себе молоденького солдата по имени Ричард Хилл – сына миссис Хилл, персонального секретаря Черчилля. Уинстону-младшему, сыну Памелы, привезли игрушечный поезд, и Клементине хотелось убедиться, что все детали на месте и все работает. Она попросила Хилла собрать состав и опробовать его.
В коробке находились рельсы, вагоны и два заводных паровоза. Опустившись на колени, Хилл начал выкладывать пути и вдруг заметил, как на полу перед ним появились шлепанцы с монограммой «У.С.Ч.». Подняв взгляд, он увидел, что над ним стоит Черчилль, в своем бледно-голубом «костюме для воздушной тревоги»: тот курил сигару и внимательно следил за тем, как идут дела. Хилл хотел было встать, но премьер-министр остановил его.
– Продолжай, – велел Черчилль.
Хилл завершил сборку путей.
Черчилль продолжал наблюдать.
– А теперь поставь на рельсы один паровоз, – распорядился он.
Хилл повиновался. Паровоз поехал по кругу, пружина его заводного двигателя постепенно раскручивалась.
– Я вижу, у тебя два паровоза, – отметил Черчилль. – Поставь на рельсы и второй.