Хилл исполнил и это распоряжение. Теперь по рельсам двинулись два паровоза, один за другим.
Черчилль, не выпуская сигары изо рта, встал на четвереньки.
И пропыхтел с явным удовольствием:
– А теперь давай столкнем их![1186]
Война в Европе закончилась 8 мая 1945 года. Новость постепенно расходилась по Лондону, и толпы людей заполняли городские площади. Бесшабашные американские солдаты разгуливали среди этих толп, размахивая американскими флагами и время от времени принимаясь распевать «Здесь и там»[1187]. Германия официально капитулировала. Черчиллю предстояло выступить с обращением в три часа дня, непосредственно из своей резиденции на Даунинг-стрит. Эту речь намеревалась транслировать BBC; кроме того, ее собирались передавать через уличные громкоговорители. Затем Черчилль должен был проследовать в палату общин.
Прогудел Биг-Бен, отбивая три часа, и собравшаяся толпа погрузилась в полное молчание. Война с Германией окончена, объявил Черчилль. Он вкратце описал ее ход и объяснил, каким образом в конце концов «почти весь мир объединился против злодеев, которые теперь пали ниц перед нами». Но он уравновесил эту новость трезвым напоминанием о том, что Япония пока еще не сдалась. «Теперь мы должны посвятить все свои силы и ресурсы тому, чтобы выполнить нашу задачу до конца – как на родине, так и за границей. Вперед, Британия! Да здравствует дело свободы! Боже, храни короля!»
Сотрудники резиденции освободили для него проход в саду позади здания, встали по обеим сторонам и аплодировали, пока он шел к своему автомобилю. Он был тронут. «Спасибо вам большое, – повторял он, – спасибо вам большое»[1188].
Когда король и королева вышли на специальный монарший балкон Букингемского дворца, гигантская толпа, собравшаяся на Мэлле, испустила единый вопль восторга – и продолжала рукоплескать, вопить и размахивать флагами, пока чета не удалилась внутрь. Но толпа не расходилась. Она принялась скандировать: «Мы хотим короля, мы хотим короля». Наконец король и королева вышли снова, а потом расступились, чтобы дать место еще одному человеку, – и на балкон шагнул Уинстон Черчилль, улыбаясь до ушей. Толпа разразилась оглушительным ревом.
В эту ночь, хотя предписания о светомаскировке формально продолжали действовать, по всему Лондону вспыхивали костры, отбрасывая в небеса знакомые оранжевые блики, – только теперь эти огни означали праздник и торжество. Лучи зенитных прожекторов играли на колонне Нельсона, возвышающейся на Трафальгарской площади[1189]. Быть может, самым трогательным стал момент, когда операторы прожекторов направили их лучи в воздушное пространство над самым крестом, венчающим купол собора Святого Павла, и задержали их там, образуя сияющее световое перекрестие.
По удивительной иронии судьбы всего два месяца спустя британский народ проголосовал за то, чтобы Консервативная партия лишилась власти, поэтому Черчиллю пришлось уйти в отставку. Он казался идеальной фигурой для войны, но не для послевоенного восстановления Британии. Черчилля сменил Клемент Эттли, лидер Лейбористской партии, получившей по итогам выборов 393 места в парламенте (консерваторы сохранили за собой всего 213).
Окончательные результаты выборов были объявлены 26 июля, в четверг. Несколько дней спустя Черчилли вместе с некоторыми друзьями собрались на свой последний уик-энд в Чекерсе. Как всегда, дом был полон. Явились Колвилл, посол Уайнант, Брендан Бракен, Рандольф, Мэри, Сара, Диана с мужем Дунканом Сэндсом; Профессор прибыл на ланч. Приходской священник церкви Эллсборо, где Черчилль почти не бывал, заглянул попрощаться.
Субботним вечером, после ужина и просмотра кинохроники и документального фильма о победе союзников в Европе (под названием «Истинная слава»), семейство спустилось вниз. Казалось, Черчилль вдруг как-то пал духом. Он признался Мэри: «Тут-то мне и не хватает новостей – работы нет – заняться нечем»[1190].
В своем дневнике она изливала печаль: «Мучительно было смотреть, как этот великан среди людей – оснащенный всеми умственными и душевными способностями, натянутыми до предела, точно пружина, – уныло бродил по комнате, не в состоянии как-то применить свою колоссальную энергию и безграничные таланты, – тая в своем сердце скорбь и разочарование, о которых я могу лишь догадываться».
Как она писала, «то был худший момент за все это время». Родные ставили пластинки, чтобы подбодрить его: сначала Гилберта и Салливана (но те впервые не оказали на него почти никакого действия), потом – американские и французские военные марши (это немного помогло). Затем раздалась «Беги, кролик, беги» и (по заказу Черчилля) песня из «Волшебника страны Оз». Похоже, эти две композиции все-таки подействовали на него благотворно. «Наконец, в 2 часа, он достаточно утешился, чтобы ощутить сонливость и захотеть лечь в постель, – писала Мэри. – Мы все вместе проводили его наверх».
Она добавила: «О милый папа – я очень, очень тебя люблю, и сердце у меня разрывается при мысли, что я могу сделать для тебя так мало. Я легла спать, чувствуя себя очень усталой, какой-то омертвелой внутри».
На другой день, после ланча, Мэри и Джон Колвилл совершили последнюю прогулку вверх по холму Бикон-Хилл. Погода стояла чудесная, сияло солнце. Все собрались на лужайке; Клементина играла в крокет с Дунканом, уже почти оправившимся после автокатастрофы. Все они подписались в гостевой книге Чекерса – «книге почетных посетителей, – поясняла Мэри, – по которой можно проследить за всякими замыслами и стратагемами войны, просто изучая имена в ней». В благодарственной записи, обращенной к чете Ли, владельцам поместья, Клементина отмечала: «Наш последний уик-энд в Чекерсе оказался печальным. Но, пока все мы оставляли свои имена в Гостевой книге, я думала о том, какую замечательную роль сыграл этот старинный дом в войне. Каких именитых гостей он принимал, свидетелем каких важнейших встреч он становился, какие судьбоносные решения принимались под его крышей»[1191].
Черчилль подписался последним.
Под своим именем он поставил единственное слово: «Finis»[1192][1193].
Источники и благодарности
Главным импульсом, побудившим меня взяться за эту книгу, стало откровение, снизошедшее на меня после переезда в Нью-Йорк и событий 11 сентября 2001 года, но свою роль сыграл и другой фактор – родительский. Мои три дочери заверят вас, что по части отцовской тревоги я прямо-таки король. Но мои тревоги насчет собственных детей вращаются вокруг бытовых обид, связанных с их повседневной жизнью: с их работой, с их молодыми людьми, с противопожарными детекторами в их квартирах, а не с фугасами и зажигательными бомбами. Как же Черчиллям и их кругу удавалось справляться с этими тяготами?
Опираясь на этот вопрос, я пустился в путешествие (оказавшееся весьма долгим) по необозримой чаще исследовательских работ, посвященных Черчиллю, по этому царству гигантских томов, искаженных фактов, причудливых конспирологических теорий – пытаясь найти своего собственного Черчилля. Как я обнаружил при работе над предыдущими книгами, когда смотришь на прошлое свежим взглядом, неизбежно начинаешь видеть мир по-иному и находить новый материал, новые умозаключения – даже когда движешься по истоптанным тропам.
Когда пишешь о Черчилле, одна из опасностей состоит в том, что тебя с самого начала ошеломляет (быть может, даже устрашает, мешая дальнейшему продвижению) сам объем трудов, уже являющихся достоянием общества. Чтобы избежать этого, я решил начать со скромной дозы подготовительного чтения (на первых порах ограничившись «Защитником королевства» Уильяма Манчестера и Пола Рейда, «Черчиллем» Роя Дженкинса и «Звездным часом» Мартина Гилберта[1194]), зато потом нырнуть прямо в архивы, чтобы посмотреть на черчиллевский мир как можно более свежим взглядом. Благодаря избранному мной углу зрения определенные документы оказались для меня гораздо ценнее, чем для традиционных биографов Черчилля: скажем, отчеты о хозяйственных расходах в Чекерсе, его премьерской резиденции, или переписка о том, как разместить солдат на территории этого поместья так, чтобы не перегрузить его канализационную систему (в то время эта проблема вызывала немалый интерес, но авторам, писавшим о Черчилле позже, она не показалась такой уж остроактуальной).
Мои исследования привели меня во многочисленные хранилища документов, включая три из моих самых любимых мест во всем мире: это Национальные архивы Соединенного Королевства (в Кью, рядом с Лондоном); Черчиллевский архивный центр в кембриджском Черчилль-колледже; отдел рукописей американской Библиотеки Конгресса (Вашингтон). По мере накопления документов я начал строить карту своего сюжета, используя так называемую кривую Воннегута – графический метод, разработанный Куртом Воннегутом в своей дипломной работе, которую он некогда выполнял в Чикагском университете (правда, его факультет отверг эту работу – потому что, как утверждал сам писатель, она была слишком простая и веселая). Метод позволяет построить особую схему для всякой когда-либо написанной истории – художественной или документальной. По вертикальной оси отмечаются градации везения/невезения (вверху – максимальное, внизу – минимальное). Горизонтальная ось представляет течение времени. Одна из выделенных Воннегутом разновидностей сюжетов – «Человек в яме»: герою очень везет, потом страшно не везет, но затем он выкарабкивается наверх и достигает еще более впечатляющих успехов, чем вначале. Мне показалось, что эта схема неплохо отражает первый черчиллевский год на посту премьер-министра.