Дескать, что ж, прости, отец,
Мол, пойду другой дорогой...
Тут бы делу в конец.
Но печник — душа живая,
Знай меня, не лыком шит!
Припугнуть еще желая:
— Как фамилия? — кричит.
Тот вздохнул, пожал плечами,
Лысый, ростом невелик.
— Ленин, — просто отвечает.
— Ленин? — Тут и сел старик.
День за днем проходит лето,
Осень с хлебом на порог,
И никак про случай этот
Позабыть печник не мог.
А по свежей по пороше
Вдруг к избушке печника
На коне в возке хорошем
Два военных седока.
Заметалась беспокойно
У окошка вся семья.
Входят гости: — Вы такой-то?
Свесил руки:
— Вот он я...
— Собирайтесь!
Взял он шубу,
Не найдет, где рукава.
А жена ему: — За грубость,
За свои идешь слова...
Сразу в слезы непременно,
К мужней шубе — головой.
— Попрошу, — сказал военный,
Ваш инструмент взять с собой.
Скрылась хата за пригорком.
Мчатся санки прямиком.
Поворот, усадьба Горки,
Сад, подворье, белый дом.
В доме пусто, нелюдимо,
Ни котенка не видать.
Тянет стужей, пахнет дымом,
Ну овин — ни дать ни взять.
Только сел печник в гостиной,
Только на пол свой мешок
Вдруг шаги, и дом пустынный
Ожил весь, и на порог
Сам, такой же, тот прохожий.
Печника тотчас узнал:
— Хорошо ругаться можешь,
Поздоровавшись, сказал.
И вдобавок ни словечка,
Словно все, что было, — прочь.
— Вот совсем не греет печка.
И дымит. Нельзя ль помочь?
Крякнул мастер осторожно,
Краской густо залился.
— То есть как же так нельзя?
То есть вот как даже можно!..
Сразу шубу с плеч — рывком,
Достает инструмент. — Ну-ка...
Печь голландскую кругом,
Точно доктор, всю обстукал.
В чем причина, в чем беда
Догадался — и за дело.
Закипела тут вода,
Глина свежая поспела.
Все нашлось — песок, кирпич,
И спорится труд, как надо.
Тут печник, а там Ильич
За стеною пишет рядом.
И привычная легка
Печнику работа.
Отличиться велика
У него охота.
Только будь, Ильич, здоров,
Сладим любо-мило,
Чтоб, каких ни сунуть дров,
Грела, не дымила.
Чтоб в тепле писать тебе
Все твои бумаги,
Чтобы ветер пел в трубе
От веселой тяги.
Тяга слабая сейчас
Дело поправимо,
Дело это — плюнуть раз.
Друг ты наш любимый...
Так он думает, кладет
Кирпичи по струнке ровно.
Мастерит легко, любовно,
Словно песенку поет...
Печь исправлена.
Под вечер
В ней защелкали дрова.
Тут и вышел Ленин к печи
И сказал свои слова.
Он сказал, — тех слов дороже
Не слыхал еще печник:
— Хорошо работать можешь,
Очень хорошо, старик.
И у мастера от пыли
Зачесались вдруг глаза.
Ну а руки в глине были
Значит, вытереть нельзя.
В горле где-то все запнулось,
Что хотел сказать в ответ,
А когда слеза смигнулась,
Посмотрел — его уж нет...
За столом сидели вместе,
Пили чай, велася речь
По порядку, честь по чести,
Про дела, про ту же печь.
Успокоившись немного,
Разогревшись за столом,
Приступил старик с тревогой
К разговору об ином.
Мол, за добрым угощеньем
Умолчать я не могу,
Мол, прошу, Ильич, прощенья
За ошибку на лугу.
Сознаю свою ошибку...
Только Ленин перебил:
— Вон ты что, — сказал с улыбкой,
Я про то давно забыл...
По морозцу мастер вышел,
Оглянулся не спеша:
Дым столбом стоит над крышей,
То-то тяга хороша.
Счастлив, доверху доволен,
Как идет — не чует сам.
Старым садом, белым полем
На деревню зачесал...
Не спала жена, встречает:
— Где ты, как? — душа горит...
— Да у Ленина за чаем
Засиделся, — говорит...
1938—1940
ПриложениеИЗ "Муравской тетради" А. Твардовского
В архиве А. Твардовского сохранилась рабочая тетрадь 1934 — 1935 годов, периода создания поэмы "Страна Муравия"[22].
Предлагаемые читателям наброски из этой тетради не вошли в текст поэмы. Одни из них были задуманы автором как эпизоды путешествия героя к стране Муравии, другие представляют собою его воспоминания и размышления.
Часть написанного вообще представляет заготовки, не потребовавшиеся автору в его работе. Другая часть, входившая в первые неопубликованные варианты глав поэмы, в дальнейшем была опущена, видимо, чтобы более сосредоточить внимание читателя на цели путешествия героя и на узловых происшествиях, составлявших, в то же время, сюжет поэмы.
Публикуемые наброски, несомненно, имеют и свою собственную художественную ценность и существенно дополняют и расширяют уже сложившееся представление о поэме Твардовского. Читатель вновь ощутит взволнованную атмосферу годов "великого перелома", когда переустройство деревенской жизни коснулось многих миллионов судеб.
(От составителя)
Как говорится, не с добра
На неизвестный срок
Молчком уехал со двора
Никита Моргунок.
Когда бы ехал на базар
Повел бы разговор.
Когда бы в гости — бабу взял,
Когда бы в лес — топор.
Собрал кошелку да армяк,
Дегтярку подвязал.
Гадай как хочешь, так ли, сяк,
Хозяин не сказал.
Занес вожжу, бочком присел
И тронул Моргунок.
И след зеленый по росе
До поворота лег.
Пошли привычные места
На много верст кругом.
Кусты, поля. И стук моста,
Как скрип дверей, знаком.
Глазам тепло, теснит в груди
Себя не перемог.
А на дороге впереди
Сидит и ждет Волчок.
"Домой, — кнутом ему грозя!, —
Кричит, и — нипочем.
Вернется, будто бы, назад
И — снова за конем.
Тогда Никита поманил:
"Волчок, Волчок, Волчок!"
И, не слезая, что есть сил
Кнутом его ожег.
Волчок залился у колес
И брюхо поволок.
И подогнал, дуги от слез
Не видя, Моргунок.
Собачий лай стоял окрест,
Крик, гомон в поздний час.
Не едут воры ночью в лес,
Не нужен стал запас.
Про все дела, про двор, про скот
Хозяин позабыл.
То на ночь уходил на сход,
То смертным поем пил.
И места не было в дому:
Досталось одному
За прадедов и правнуков
Решать вопрос ему.
Отец большой лошадник был,
Сбивался на коня.
Лет пять копил,
Коня купил...
Век не забуду дня.
Сидим вот так, глядим — ведет,
В чем дело — не поймем.
А конь то задом упадет,
То рухнет передком.
Отец нагнется, обоймет,
Поставит передок.
А конь тогда, наоборот,
Сидит без задних ног.
Выходит, помню, дед во двор,
На лошадь ту глядит в упор.
Взглянул, вздохнул. "Едрит-кудрит...
Ты дай ей в морду!" — Говорит.
А конь стоит, не ест, не пьет,
Подует ветер — упадет.
Отец на чурке у крыльца
Присел. Кругом народ.
Трясутся плечи у отца,
Как маленький ревет...
Посыпанные иголочками
На холмике у реки
Под елочками-сосеночками
Песчаные бугорки.
Лежат там старые жители,
Махнув на весь свет рукой.
Жизни они не видели
И знать не знают другой.
Тихо в бороду свищет Никита,
По усадьбе один бредет.
На отлете в срубе покрытом
Бабьим голосом кто-то поет.
Заглянул он в створки пустые,
Видит, печку кладет печник.
Со слезинкой глаза голубые,
И большое радушие в них.
Он поет, обрызганный глиной,
И Никиту манит рукой,
И, закончив припевок длинный,
"Здравствуй, здравствуй, — сказал, — дорогой."
"Что ж, в колхозе?" — спросил Никита.
— Нет, пока еще нет, сынок.
Вот уж скоро семьдесят лет
Не в колхозе, и горя нет.
— А богатство, гляди-ка, у них!..