— Ну ты, что! — замахал печник. —
Не в богачестве счастье, сынок.
Был бы хлеба кусок,
Да водицы глоток,
Да изба с потолком,
Да старуха под боком.
Я, сынок, тебе вот что скажу,
Лет полсотни по свету хожу.
Не дал бог мне здоровой семьи:
Незадачные детки мои.
Первый разумом слаб, а другой
Не владеет правой рукой.
А старуха глазами убога —
По стене идет до порога.
Три калеки, сынок, у меня...
И хожу до последнего дня.
До последнего в жизни дыхания
Добываю на всех пропитание.
А под праздник расчет получу,
В лапти — скок! — и домой полечу.
Прилетаю к ночи домой,
Тут и, Господи боже ты мой,
Тут и праздник у нас, и престол,
Тут сажу я старуху за стол.
А обапол садятся сыны
Сын — с одной стороны,
Сын — с другой стороны.
Вместе детки сидят и родители.
И большие мы песен любители.
И сидим мы вот так за столом,
И любимую нашу поем.
Как сижу за решеткой я в темнице сырой,
Подлетает к решетке орел молодой.
Он зовет меня взглядом, зовет криком своим,
Он мне вымолвить хочет: давай улетим.
Полетим мы, товарищ, в далекие края,
Где счастливая доля, удача твоя.
В хороший золотой денек
Лугами, лозняком
Шагал Никита Моргунов
На церковь прямиком.
Зубчатый лес темнел вдали,
Кучнели облака.
И нитки белые плыли.
Плыли издалека.
И все, что думал, что смотрел,
Смешалось, точно сон.
А хлеб, он вырос и созрел
И хлебом пахнет он.
Село. Ограда. Все как встарь.
Молись, кому не лень.
Но в сторожа небось звонарь
Пошел за трудодень.
Поповский домик.
Сельсовет. Обшарпанный порог.
И запах памятный тех лет
Махорки, паленых газет
И грязи от сапог.
И в комнате, один душой,
Парнишка за столом,
Сидит и пишет, как большой,
И ноги босиком.
— Тебе Петрова? Нет его.
Должно быть, на гумне...
А что касается чего,
То обратись ко мне.
Любой вопрос и всякий факт
Через меня идет:
Рожденья акт, и смерти акт.
И от жены развод.
Могу с одною развести,
С другою записать.
И номер в книгу занести,
И припаять печать...
На взгорье селенье встало,
У самой реки погост.
Коротко стукнул старый,
Сдвинутый набок мост.
Деревня. Плетень поломан,
Изба с отбитым углом.
Мох, дерева да солома
Соломенная кругом.
И всё — дворы, огороды,
Куриная пыль у ворот
Как было многие годы,
Так было еще в тот год.
Меж белых ложилось черное
Под крышей, что звон оно,
Сухое и закопченное
Со старых дворов бревно.
И видимо, что не на год,
На добрые сорок лет
По бревнышку бревна лягут.
И помину больше нет.
Растет с четырех углов
Двор новый на сто голов.
Отделанный сруб золотой
Налей по окна водой,
И если где потечет
Работа не в счет.
Курчавой стружкой забитый,
Старик по лесам идет.
— Колхозник? — кричит Никита.
— Ого, — отвечает тот.
На широкий солнечный скат
Выбегал малолетний сад.
А выгоном вдоль ограды
По улице по прямой
Бредет, колыхаясь, стадо.
На полдень идет домой.
Шагает за стадом сытым
Пастух, как Наполеон.
— Колхозник? — кричит Никита.
— А что ж, — отвечает он.
По пояс скрытые лугом,
От кустиков у реки
Ведут прокос полукругом
Бабы и мужики.
В рубахе, прилипшей к лопаткам,
Тяжело, с перерывом дыша,
От соленого да с устатку
Пил косарь из ковша.
— Что ж, колхозник? — спросил Никита.
Тот все пил, и тряслась борода.
Серебром осыпалась вода,
И когда напился, тогда
Вытер лоб молодой непокрытый,
Улыбнулся и крякнул: " Да-а!.."
1934 — 1936
"Страну Муравию" я написал в 1934 — 1936 году, и ее первое отдельное издание вышло в 1936 году в Смоленском издательстве.
Жил я тогда в Смоленске, областном центре моего родного края, учился в педагогическом институте и, одновременно, сотрудничал в местных газетах: "Рабочем пути" и "Смоленской деревне".
Эта поэма была пятой моей книгой. Я до нее издал уже поэмы "Путь к социализму" и "Вступление", книжку прозы "Дневник председателя колхоза" и "Сборник стихов". Все это было посвящено исключительно занимавшей меня тогда тематике колхозного строительства. Я много ездил в качестве газетного работника, писал корреспонденции, очерки, статьи, стихи и рассказы. Во всех тогдашних делах деревни я разбирался порядочно, — не только потому, что сам происходил из деревни, но особенно потому, что все происходившее там в годы "великого перелома" составляло для меня самый острый интерес и задачу жизни. Эта революция в сельском хозяйстве, во всем жизненном укладе миллионов явилась для меня в юности примерно тем, чем для старшего поколения наших людей были Великая Октябрьская социалистическая революция и гражданская война. Все написанное и напечатанное в эти годы, а также мои рабочие записи и незаписанные впечатления поездок, встреч и т. п. — все это было как бы подготовкой к "Стране Муравии".
Но задумал я эту вещь под непосредственным воздействием извне, она была мне подсказана А. А. Фадеевым, хотя эта подсказка не была обращена ко мне лично и не имела в виду жанр поэмы. Началом своей работы над "Муравией", первым приступом к ней я считаю 1 октября 1934 года, когда я занес в свой дневник следующую выписку из появившейся в печати речи Фадеева: "Возьмите 3-й том "Брусков" — "Твердой поступью". Там есть одно место о Никите Гурьянове, середняке, который, когда организовали колхоз, не согласился идти в колхоз, запряг клячонку и поехал на телеге по всей стране искать, где нет индустриализации и коллективизации. Он ездил долго, побывал на Днепрострое, на Черноморском побережье, все искал места, где нет колхоза, нет индустрии, — не нашел. Лошаденка похудела, он сам осунулся и поседел. Оказалось, что у него нет другого пути, кроме колхозного, и он вернулся к себе в колхоз в тот самый момент, как председатель колхоза возвращался домой из какой-то командировки на аэроплане.
Все это рассказано Панферовым на некольких страничках среди другого незначительного материала. А между тем можно было бы всего остального не писать, а написать роман именно об этом мужике, последнем мелком собственнике, разъезжающем по стране в поисках угла, где нет коллективного социалистического труда, и вынужденного воротиться в свой колхоз — работать со всеми. Если внести сюда элементы условности (как в приключениях Дон Кихота), заставить мужика проехать на клячонке от Черного моря до Ледовитого океана и от Балтийского моря до Тихого океана, из главы в главу сводить его с различными народностями и национальностями, с инженерами и учеными, с аэронавигаторами и полярными исследователями, — то, при хорошем выполнении, получился бы роман такой силы обобщения, который затмил бы "Дон-Кихота", ибо превращение ста милионов собственников в социалистов более серьезное дело, чем замена феодалов буржуазией". Значение этого совета и призыва старшего писателя было, конечно, не в том, чтобы я так-таки и вознамерился написать произведение, которое затмило бы "Дон-Кихота". Кстати сказать, это выражение Фадеева — отголосок наивной "теории" "догнать и перегнать классиков", имевшей хождение в те годы в литературных кругах. Дело было просто в том, что я очень горячо воспринял возможность этого сюжета, взятого из книги одного писателя и изложенного в таком духе другим писателем, для выражения того личного жизненного материала, которым я располагал в избытке, для осуществления настоятельной потребности, одолевавшей тогда меня: рассказать, что я знаю о крестьянине и колхозе. Эта история замысла "Муравии", на мой взгляд, имеет некоторый интерес, хотя бы как один из примеров многообразных связей и взаимовлияний в нашей советской литературе. Мною для "Страны Муравии" был взят этот сюжетный мотив (мужик, отправляющийся на своем коне в поиски страны, где нет колхозов), хотя далеко не в том плане обширного романа-путешествия, как толковал его Фадеев. Кроме того, взято название "Страна Муравия" — так у Панферова названа страна, которую искал Никита Гурьянов. Совпадает также имя моего героя с именем Гурьянова, фамилия же — Моргунок — это прозвище одного крестьянина, жившего в соседней деревне, приятеля моего отца.
Что же такое в изначальном смысле этих слов "Страна Муравия"? Я получаю от читателей и особенно от учащихся средней школы и преподавателей родного языка и литературы много писем с просьбой пояснить это слово или подтвердить те догадки и толкования, которые предлагались в этих письмах. Примерно: не есть ли это Моравия, Область, расположенная в Чехословакии? Не один ли у этого слова корень со словом "муравей" и не символизирует ли оно дружную коллективную работу и жизнь, подобную муравьиной семье? Не происходит ли оно от слова "мурава" — трава-мурава, рождая