Как ты думаешь, она мертва? — спросила мать Вик у Криса МакКуина, и отец Вик ответил: «Если ей повезло».
— Грегорская — так ее звали, — сказала Вик.
— Точно. Водитель лимузина приехал к отелю, чтобы ее забрать, но кто-то оглушил его и схватил Марту Грегорскую и ее мать. Это был он. Призрак. Высосал все из маленькой Грегорской, а потом бросил ее ко всем остальным детям, которых использовал в каком-то своем фантастическом мире. Инскейп никуда и ни к никому на свете не захотело больше наведываться. Он вроде твоего моста, только размерами гораздо больше. Много больше.
— А как насчет матери? Из нее он тоже все высосал?
— По-моему, от взрослых он питаться не может. Только от детей. У него есть кто-то, кто работает с ним, как Ренфилд, — помогает похищать детей и сбагривает взрослых. Знаешь, кто такой Ренфилд?
— Приспешник Дракулы, что ли?
— Ну да, примерно. Я знаю, что Призрак очень старый и что у него была уже куча Ренфилдов. Он им врет, вешает всякую лапшу, может убедить их, что они герои, а не похитители. В конце концов он всегда приносит их в ж-ж-ж-жертву. Так они для него полезнее всего. Пока его не разоблачили, он может сваливать вину на кого-нибудь из сподручных тупиц. Он давно уже забирает детей и хорошо прячется в тени. Я собрала о Призраке все подробности, но пока не смогла узнать о нем что-то такое, что реально помогло бы мне его определить.
— Почему ты не можешь просто спросить у фишек, как его зовут?
Мэгги моргнула, а потом с печалью, смешанной с некоторым недоумением, сказала:
— Правила такие. В «Эрудите» настоящие имена не допускаются. Вот почему фишки сказали мне ждать Пацанку, а не Вик.
— Если бы я его нашла, узнала, как его зовут или как он выглядит, — сказала Вик, — тогда мы смогли бы его остановить?
Мэгги так сильно хлопнула ладонью по столешнице, что подпрыгнули чайные чашки. Глаза у нее были разъяренными… и напуганными.
— Ой, Вик! Ты что, совсем меня не слушаешь? Если ты его найдешь, то можешь умереть, и тогда это будет по моей вине! Думаешь, я хочу, чтобы это было на моей совести?
— Но как же все те дети, которых он заберет, если мы ничего не сделаем? Разве это не то же самое, что обречь их на… — но, увидев выражение лица Мэгги, Вик мало-помалу умолкла.
Черты лица Мэгги были искажены страданием и болью. Но она протянула руку, достала из коробки бумажный носовой платок и передала его Вик.
— Левый глаз у тебя… — сказала она, вручая ей увлажненную ткань. — Ты плачешь, Вик.
— Надо тебя вернуть, — сказала Мэгги. — Как можно быстрее.
Вик не стала спорить, когда Мэгги взяла ее за руку и повела из библиотеки, вниз по тропе, в тень дубов.
Из стеклянных колбочек, висевших на одном из деревьев, пил нектар колибри, крылья у которого жужжали, как маленькие моторчики. На восходящих воздушных потоках поднимались стрекозы, крылья которых под солнцем Среднего Запада сияли как золото.
«Роли» стоял, прислоненный к скамье, там, где они его и оставили. За ней шла однополосная асфальтированная дорога, огибавшая библиотеку с тыла, а затем травянистая кайма над рекой. И мост.
Вик потянулась за рулем, но не успела она его взять, как Мэгги стиснула ее запястье.
— Тебе не опасно туда въезжать? Уверена, что сможешь?
— До сих пор ничего плохого не случалось, — сказала Вик.
— Звучит не очень-то обнадеживающе. Так мы договорились насчет Призрака? Ты еще слишком маленькая, чтобы его разыскивать.
— Хорошо, — сказала Вик, выравнивая велосипед и перекидывая через него ногу. — Я слишком маленькая.
Но даже не успев договорить это, она подумала о своем «Роли». Когда она в первый раз увидела его в велосипедном магазине, продавец заявил, что он для нее слишком велик, но отец сказал, что купит его, когда она подрастет. Потом, в день ее рождения, наступивший три недели спустя, «Роли» стоял на подъездной дорожке, украшенный бантом, в точности как она себе это представляла; ей даже в голову не приходило хоть сколько-нибудь в этом усомниться.
Ну вот, сказал тогда отец. Ты же теперь постарше, верно?
— Как я узнаю, что тебе удалось переехать мост? — спросила Мэгги.
— Мне это всегда удается, — ответила Вик. Солнечный свет стал стальной булавкой, всаживаемой Вик в левый глаз. Мир размывался. Мэгги Ли на мгновение разделилась на двойняшек; соединившись снова, она протягивала Вик лист бумаги, сложенный вчетверо.
— Вот, — сказала Мэгги. — Здесь объясняется все, что я не успела рассказать тебе об инскейпах и о том, почему ты можешь делать то, что можешь. Специалист писал.
Вик кивнула и убрала листок в карман.
— Ой! — воскликнула Мэгги. Она коснулась мочки одного уха, потом другого, а затем сунула что-то в руку Вик.
— Что это такое? — спросила Вик, глядя на серьги из фишек «Эрудита» у себя на ладони.
— Броня, — сказала Мэгги. — А также краткое руководство з-з-з-заики по обращению с миром. Когда в следующий раз тебя кто-то разочарует, сразу надень их. Почувствуешь себя увереннее. Мэгги Ли гарантирует.
— Спасибо тебе, Мэгги. За все.
— Для этого-то я и здесь. Источник знаний — вот я кто. Возвращайся в любое время, и я всегда окроплю тебя с-с-своей мудростью.
Вик снова кивнула, чувствуя, что не в силах сказать что-либо еще. Казалось, от звука ее же собственного голоса голова у нее разнесется вдребезги, словно лампочка под высоким каблуком. Так что вместо дальнейших разговоров она просто пожала Мэгги руку. Мэгги ответила тем же.
Вик наклонилась вперед, налегая на педали, и поехала во тьму и разрушительный рев статических помех.
После этого она ясно помнила лишь то, как шла в гору, через лес Питтман-стрит, чувствуя, что у нее отбиты все внутренности, а лицо пылает от жара. Ее покачивало, она нетвердо держалась на ногах, когда выходила из деревьев и входила к себе во двор.
Левым глазом она ничего не чувствовала. А глаз, казалось, вынули ложкой. Та сторона лица была липкой; насколько она могла судить, глаз у нее лопнул, как виноградина, и стекал по щеке.
Вик наткнулась на свои качели, и те повалились, грохоча ржавыми цепями.
Ее отец вывел свой «Харлей» на подъездную дорожку и протирал его замшей. Услышав стук качелей, он поднял взгляд — и выронил замшу, раскрыв рот, словно чтобы закричать в шоке.
— Черт побери, — сказал он. — Вик, ты в порядке? Что случилось?
— Ездила на своем «Роли», — сказала она. Ей казалось, будто это все объясняет.
— А где же байк? — спросил он, глядя мимо нее, ниже по дороге, словно тот мог лежать где-то во дворе.
Только тогда до Вик дошло, что она его не катит. Она не знала, что с ним случилось. Она вспомнила, что ударилась о стену моста на полпути и упала с велосипеда, вспомнила, как заверещали в темноте летучие мыши и полетели к ней, врезаясь в нее мягкими, пушистыми тельцами. Как ее охватила непреодолимая дрожь.
— Меня с него сбило, — сказала она.
— Сбило? Ты что, под машину попала? — Крис МакКуин обнял ее. — Господи, Вик, да ты же вся в крови. Линн!
Затем последовало то же, что и в других случаях: отец взял ее на руки и понес к ней в спальню, мать бросилась к ним, потом поспешила за водой и тайленолом[38].
Только теперь было не так, как прежде: Вик бредила на протяжении целых суток, а температура у нее поднялась до 102о[39]. К ней в спальню все время входил Дэвид Хассельхофф — с монетками на месте глаз, в черных кожаных перчатках, он норовил схватить ее за бедро и лодыжку, пытался вытащить ее из дома, к машине, которая была вовсе не КИТТом. Она боролась с ним, кричала, вырывалась, била его, и Дэвид Хассельхофф говорил голосом ее отца, говорил, что все в порядке, постарайся уснуть, постарайся не волноваться, говорил, что он ее любит, но лицо у него было опустошено ненавистью, а двигатель автомобиля работал, и она знала, что это «Призрак».
В другие мгновения она осознавала, что кричит, требуя свой «Роли». «Где мой байк? — кричала она, меж тем как кто-то держал ее за плечи. — Где он, он мне нужен, он нужен мне! Я не могу находить без байка!» А кто-то целовал ее в лицо и пытался утихомирить. Кто-то плакал. Это звучало ужасно похоже на плач ее матери.
Она мочилась в постель. Несколько раз.
На второй день по возвращении домой она голышом выбрела в передний двор и минут пять блуждала там в поисках своего байка, пока мистер де Зут, старик, живущий через дорогу, не заметил ее и не подбежал к ней с одеялом. Он завернул ее, взял на руки и отнес в дом. Много времени миновало с тех пор, как она ходила через улицу, чтобы помогать мистеру де Зуту красить его оловянных солдатиков, слушая его старые пластинки, и за прошедшие годы она стала думать о нем как о капризном старом нацистском зануде, который когда-то наслал на ее родителей полицию: Крис и Линда в тот раз особенно громко спорили. Теперь, однако, она вспомнила, что он ей нравился, что она любила исходивший от него запах свежего кофе и его смешной австрийский акцент. Как-то раз он сказал ей, что она хорошо рисует. Сказал, что она может стать художницей.
— Летучие мыши теперь растревожились, — доверительным тоном сказала Вик мистеру де Зуту, когда тот передавал ее матери. — Бедняжки. Наверно, некоторые из них вылетели из моста и не могут найти дорогу домой.
Целый день она проспала, а потом полночи бодрствовала, и сердце у нее частило от неведомого страха. Если мимо дома проезжал автомобиль и свет его фар скользил по потолку, ей, чтобы не закричать, иногда приходилось буквально затыкать себе рот костяшками пальцев. Хлопанье автомобильной дверцы на улице звучало не менее ужасно, чем выстрел.
Когда на третью ночь постельного режима она вышла из неуправляемого состояния фуги, то услышала, как в соседней комнате говорят ее родители: