Дайте ему шанс схватить вместе с мистером Мэнксом ребенка № 10, подумал Бинг, и его ничуть не смутило бы, если бы пришлось отравить газом и убить собственную маму Христа, чтобы заполучить маленького ублюдка.
И еще: Святой Дух не сделал в киске Богоматери ничего такого, чего Бинг не сделал бы лучше, если бы провел три дня наедине с ней в Доме Сна.
Дети никогда не звонили, если она рисовала.
Прошел год — может быть, больше, — прежде чем Вик это осознала, но на каком-то уровне ее психики эта зависимость существовала помимо разума, она восприняла ее почти сразу. Когда она не рисовала, когда ее не занимала какая-то творческая работа, она начинала осознавать растущее физическое напряжение, словно стояла под краном, который удерживал на весу фортепиано; в любой момент, чувствовала она, трос может лопнуть, чтобы вся тяжесть обрушилась на нее смертоносным ударом.
Так что она бралась за все работы, которые ей предлагали, и по семьдесят часов в неделю проводила в гараже, слушая группу «Форинер»[67] и раскрашивая аэрозольными красками мотоциклы для парней с криминальным прошлым и оскорбительными расовыми понятиями.
Вик изображала языки пламени и пистолеты, голых цыпочек и гранаты, флаги Дикси и нацистские флаги, Иисуса Христа и белых тигров, разлагающихся упырей и снова голых цыпочек. Она не думала о себе как о художнице. Рисование уберегало от звонков из Страны Рождества и позволяло платить за памперсы. Все остальные соображения мало что значили.
Но иногда работы иссякали. Иногда казалось, что она расписала все мотоциклы, имевшиеся в Скалистых горах, и других представлений больше никогда не будет. Когда такое происходило — когда она не рисовала больше недели-другой, — Вик заставала себя за мрачным ожиданием. За подготовкой.
А потом в один прекрасный день звонил телефон.
Это произошло в сентябре, во вторник утром, через четыре года после того, как Мэнкса отправили в тюрьму. Лу уехал ни свет ни заря вытаскивать кого-то из кювета, оставив ее с Уэйном, который захотел на завтрак хот-доги. Все эти годы пропахли исходящими паром хот-догами и исходящим паром детским дерьмом.
Припарковав Уэйна перед телевизором, Вик поливала кетчупом дешевые булочки для хот-догов, как вдруг зазвонил телефон.
Она уставилась на трубку. Для телефонных звонков было слишком рано, и она заранее знала, кто это, потому что уже почти месяц ничего не расписывала.
Вик тронула трубку. Та была холодной.
— Уэйн, — сказала она.
Мальчик поднял голову, держа палец во рту и пуская слюни на свою футболку с людьми Икс[68].
— Уэйн, ты слышишь, как звонит телефон? — спросила она.
Мгновение он тупо смотрел на нее, не понимая, потом помотал головой.
Телефон зазвонил снова.
— Вот, — сказала она. — Вот, ты его слышал? Разве ты не слышал, как он звонит?
— Не-а, — сказал он, энергично мотая головой. И снова переключил свое внимание на телевизор.
Вик подняла трубку.
Детский голос — не Брэда МакКоли, другой, девочки на сей раз — сказал:
— Когда папа вернется в Страну Рождества? Что ты сделала с папой?
— Ты ненастоящая, — сказала Вик.
На заднем плане она слышала, как колядуют дети.
Хоть про елочку поют,
Рождеством не пахнет тут…
— А вот и настоящая, — сказала девочка. Белое дыхание морозного воздуха бурлило, просачиваясь через маленькие дырочки в трубке. — Мы такие же настоящие, как и то, что происходит сегодня утром в Нью-Йорке. Тебе надо увидеть, что происходит в Нью-Йорке. Это интересно! Люди прыгают в небо! Это интересно, это забавно. Почти так же забавно, как в Стране Рождества.
— Ты ненастоящая, — снова прошептала Вик.
— Ты все врала про папу, — сказала она. — Это было плохо. Ты плохая мать. Уэйн должен быть с нами. Он мог бы играть с нами целыми днями. Мы бы научили его играть в ножницы-для-бродяги.
Вик бросила трубку на рычаг. Подняла и снова бросила. На нее оглянулся Уэйн — глаза у него были широко раскрыты и встревожены.
Она помахала ему рукой — не бери в голову — и отвернулась, прерывисто дыша и изо всех сил стараясь не заплакать.
Хот-доги кипели слишком сильно, вода выплескивалась из кастрюльки и брызгала на синее пламя газовой конфорки. Она не обратила на них внимания, опустилась на кухонный пол и закрыла глаза. Потребовалась немалая воля, чтобы сдержать рыдания, она не хотела пугать Уэйна.
— Ам! — крикнул ее мальчик, и она, моргая, подняла взгляд. — Сто-то слусилось с Оска’ом! — «Оскаром» он называл «Улицу Сезам»[69]. — Сто-то слусилось, и Оска’ посол бай-бай.
Вик вытерла слезящиеся глаза, судорожно вздохнула и выключил газ. Пошатываясь, подошла к телевизору. «Улица Сезам» прервалась выпуском новостей. Большой реактивный самолет врезался в одну из башен Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. В синее-синее небе взвивался черный дым.
Несколько недель спустя Вик расчистила место во второй спальне размером с кладовку, прибралась там и подмела пол. Она перенесла туда мольберт и установила на него лист бристольского картона[70].
— Что ты делаешь? — спросил Лу, просунув голову в дверь на следующий день после того, как она там обустроилась.
— Думаю нарисовать книжку в картинках, — сказала Вик. Она набросала первую страницу синим карандашом и была почти готова начать обводку тушью.
Лу заглянул ей через плечо.
— Мотоциклетный завод рисуешь? — спросил он.
— Почти угадал. Завод роботов, — сказала она. — Герой — робот по имени ПоискоВик. На каждой странице он должен пробраться через лабиринт и найти что-то важное. Элементы питания, тайные планы и все такое.
— Кажется, у меня встает на твою книжку в картинках. Потрясающую ты придумала штуковину для Уэйна. Он просто обделается.
Вик кивнула. Она с радостью предоставила Лу думать, что она делает это для малыша. Но у нее самой не было никаких иллюзий. Она делала это для себя.
Книжка в картинках оказалась лучше, чем расписывание «Харлеев». Работа была постоянная, на каждый день.
После того как она начала рисовать «ПоискоВика», телефон не звонил ни разу, если не считать звонков от кредитных агентств.
А после того как она продала эту книжку, кредитные агентства тоже перестали названивать.
Мишель Деметр было двенадцать, когда отец впервые позволил ей сесть за руль. Двенадцатилетняя девочка в один из первых дней лета повела «Роллс-Ройс Призрак» 1938 года через высокую траву, при этом окна были опущены, а по радио играла рождественская музыка. Мишель подпевала громким, счастливым, пронзительным голосом… фальшиво и не в такт. Когда она не знала слов, то придумывала их сама:
— Все, кто верит, приходите! Чтобы радостью гореть! Все, кто верит, приходите славу Господу пропеть!
Автомобиль плыл сквозь траву — черная акула, рассекающая рябящий океан желтых и зеленых оттенков. Перед ним вспархивали птицы, устремляясь в лимонное небо. Колеса то звонко, то глухо стучали по невидимым рытвинам.
Ее отец, измотанный и становящийся все более измотанным, сидел на пассажирском сиденье и возился с тюнером, держа между ног теплую банку «Курса». Только тюнер ничем не помогал. Радио прыгало с полосы на полосу, но все было белым шумом. Единственная станция, на которую вообще удалось настроиться, была далекой, трещала, захлебывалась фоновым шипением и играла эту чертову рождественскую музыку.
— Кто играет это дерьмо в середине мая? — спросил он, обильно и гротескно отрыгиваясь.
Мишель восхищенно хихикнула.
Не было никакой возможности выключить радио или хотя бы убавить звук. Регулятор громкости бесполезно вертелся, ничего не регулируя.
— Эта машина вроде твоего старика, — сказал Натан, вытаскивая еще одну банку «Курса» из упаковки на шесть штук, стоявшей возле его ног, и вскрывая еще одну крышку. — Развалина былого.
Это было просто очередной его глупой болтовней. С ее отцом дело обстояло не так плохо. Он изобрел какой-то клапан для «Боинга», и это дало ему возможность заплатить за триста акров над рекой Огайо. По этому участку они сейчас и ехали.
Автомобиль, напротив, действительно оставил свои лучшие дни позади. Ковер из него пропал, и там, где он когда-то лежал, был только голый гудящий металл. Через отверстия под педалями Мишель видела траву, хлеставшую по днищу. Кожа на приборной панели отставала. Одна из задних дверей, неокрашенная и покрытая ржавчиной, не соответствовала остальным. Заднего стекла вообще не было, просто круглое открытое отверстие. Не было и заднего сиденья, а задняя часть салона была опалена, словно там кто-то однажды пытался разжечь костер.
Девочка умело нажимала правой ногой на сцепление, газ и тормоз, в точности как учил ее отец. Переднее сиденье было полностью поднято, но ей все же приходилось сидеть на подушке, чтобы высокая приборная панель не мешала смотреть через лобовое стекло.
— На днях выберу время, чтобы поработать над этой зверюгой. Засучу рукава и верну старушку к жизни. Чертовски хорошо будет полностью ее восстановить, чтобы ты могла поехать в ней на бал, — сказал отец. — Когда будешь достаточно взрослой для балов.
— Да! Хорошая мысль. Сзади хватит места, чтобы миловаться, — сказала она, изворачиваясь, чтобы посмотреть через плечо в задний отсек.
— Прекрасно подойдет и для того, чтобы отвезти тебя в монастырь. Да не своди ты глаз с дороги, что ты вертишься?
Жестикуляция пивной банкой отмечала подъемы и понижения ландшафта, среди зарослей травы, кустарника и золотарника ни в одном направлении не видно было никаких дорог, а единственным признаком человеческого существования выступали далекий сарай в зеркальце заднего вида да следы реактивных самолетов над головой.