Уэйн взялся за один угол брезента, она — за другой, и они вдвоем его откинули.
Байк был покрыт слоем грязи и опилок толщиной в четверть дюйма. Руль и приборы были затянуты паутиной. Передняя фара свободно свисала из своего гнезда на проводах. Запыленный бензобак в форме слезы был цвета клюквы и серебра, с вытисненным на нем хромом словом «Триумф».
Он походил на мотоцикл из старого байкерского фильма — не из байкерского фильма, полного голых сисек, размытых красок и Питера Фонды[98], но из какого-нибудь более старого, более прирученного мотоциклетного фильма, черно-белого, в котором много гонок и разговоров о Человеке. Вик уже его полюбила.
Уэйн провел рукой по сиденью, посмотрел на серый пушок у себя на ладони.
— Мы можем взять его себе?
Как будто он был приблудным котом.
Конечно, они не могли взять его себе. Он не был их собственностью. Он принадлежал старушке, сдававшей им этот дом.
И все же.
И все же Вик чувствовала, что он в некотором роде уже принадлежит ей.
— Сомневаюсь, чтобы он хотя бы ездил, — сказала она.
— Ну и что? — спросил Уэйн с небрежной уверенностью двенадцатилетнего мальчишки. — Почини его. Папа мог бы объяснить тебе, что да как.
— Твой папа уже объяснил мне, что да как.
Семь лет она пыталась быть девушкой Лу. Это не всегда было хорошо и никогда не было легко, но у них в гараже случались счастливые дни, когда Лу чинил байки, Вик раскрашивала их аэрозольными красками, по радио звучал «Звуковой сад»[99], а в холодильнике стояли холодные бутылки пива. Она вместе с ним ползала вокруг мотоциклов, светила ему и задавала вопросы. Он рассказывал ей о свечах, тормозных тросах, коллекторах отработанных газов. Тогда ей нравилось находиться рядом с ним и почти нравилось быть самой собой.
— Значит, ты думаешь, мы можем его взять? — снова спросил Уэйн.
— Он принадлежит старой даме, которая сдает нам дом. Я могу спросить, не продаст ли она его.
— Готов поспорить, что она согласится, — сказал он и написал слово «НАШ» на пыльном боку бензобака. — Какая старушка захочет втаскивать свою задницу на такую рухлядь?
— Такая, что стоит рядом с тобой, — сказала она, протягивая рядом с ним руку и стирая ладонью слово «НАШ».
Пыль вспорхнула в столб солнечного света раннего утра и заметалась в нем золотистыми хлопьями.
Ниже того места, где было слово «НАШ», Вик написала «МОЙ». Уэйн поднял свой «айфон» и сделал снимок.
Каждый день после обеда у Зигмунда де Зута имелся час для себя, который он посвящал раскраске своих крошечных солдатиков. Это был его любимый час дня. Он слушал Берлинский оркестр, исполнявший секстет Фробишера, «Облачный атлас»[100], и раскрашивал гуннов, одевая их в каски XIX века, шинели с фалдами и противогазы. На листе фанеры размером шесть на шесть футов у него была устроена миниатюрная диорама, представлявшая собой акр земли под Верденом: протяженность пропитанной кровью почвы, сожженных деревьев, запутанных кустарников, колючей проволоки и трупов.
Зиг гордился тем, как тщательно он работает кисточкой. Он рисовал золотую тесьму на эполетах, микроскопические латунные пуговицы на шинелях, пятна ржавчины на касках. У него было такое чувство, что если его человечки будут хорошо раскрашены, то обретут живость, создающую впечатление, что они в любой миг могут начать двигаться по собственному усмотрению и атаковать линию французской обороны.
Он работал над ними в тот день, когда это наконец произошло, в тот день, когда они наконец начали двигаться.
Он раскрашивал раненого гунна, человечка, схватившегося за грудь, раскрыв рот в безмолвном крике. На конце кисточки у Зига была капелька красной краски, которой надо было нанести всплеск красного вокруг пальцев немецкого солдата, но когда он протянул руку, гунн попятился.
Зигмунд уставился на дюймового солдатика под ярким светом лампы на шарнирной стойке. Он снова потянулся кончиком кисти, а солдатик опять уклонился.
Зиг попытался в третий раз — да стой же ты тихо, маленький ублюдок, подумал он, — и совсем промахнулся, даже близко не попал, оставив взамен алую черточку на металлическом щитке лампы.
И теперь двигался не только один этот солдатик. Теперь все они начали двигаться. Они подавались друг к другу, колеблясь, как огоньки свечей.
Зигмунд провел рукой по лбу, почувствовал там горячий и скользкий пот. Он глубоко вздохнул и уловил запах пряников.
«Инсульт, — подумал он. — У меня случился инсульт».
Только он подумал это по-нидерландски, потому что английский сейчас ускользал от него, хотя он говорил на английском как на родном, начиная с пятилетнего возраста.
Он потянулся к краю стола, чтобы подняться на ноги, — но промахнулся и упал. Зиг ударился об пол грецкого ореха правым боком и почувствовал, как что-то треснуло у него в бедре. Это что-то сломалось, как сухая палка под немецким сапогом. Весь дом содрогнулся от того, с какой силой он упал, и он подумал — по-прежнему по-нидерландски: «Жизель услышит и придет».
— Hulp! — крикнул он. — Ik heb een slag[101]. — Это звучало как-то не так, но ему потребовалось время, чтобы понять, почему. Нидерландский. Она не поймет по-нидерландски. — Жизель! Я упал!
Она не приходила и никак не отзывалась. Он пытался понять, чем таким она могла заниматься, что не слышит его, потом подумал, не вышла ли она на улицу вместе с мастером по кондиционерам. Этот мастер, приземистый человечек по имени Бинг Имярек, заявился к ним в замызганном жиром комбинезоне, чтобы произвести гарантийную замену конденсационного змеевика.
Здесь, на полу, в голове у него вроде немного прояснилось. Когда он сидел на табурете, воздух начал казаться сырым и медленным, перегретым и немного приторным, с этим внезапным запахом пряников. Но здесь, внизу, он был прохладнее, и жизнь, казалось, налаживалась. Он увидел отвертку, которую не мог найти несколько месяцев, устроившуюся среди залежей пыли под верстаком.
Бедро у него было сломано. Он был уверен в этом и ощущал перелом, как горячую проволоку, вставленную под кожу. Но думал, что если бы смог встать, то сумел бы воспользоваться своим табуретом как импровизированным костылем, чтобы пробраться через всю комнату к двери и выйти в прихожую.
Возможно, ему удастся добраться до двери и позвать этого мастера по кондиционерам. Или Вик МакКуин, через улицу. Нет, это исключено: Вики уехала куда-то в Нью-Гемпшир с этим своим мальчиком. Нет — если он доберется до телефона на кухне, то просто позвонит в экстренные службы и будет надеяться, что Жизель найдет его до приезда неотложки. Он не хотел шокировать ее больше чем надо.
Зиг дотянулся своей длинной рукой до табурета и с трудом поднялся на ноги, стараясь, чтобы тяжесть не приходилась на левую ногу. Она все равно болела. Он слышал, как щелкает кость.
— Жизель! — снова крикнул он, и на этот раз его голос обратился в хриплый рев. — Gott dam, Жизель!
Он оперся на табурет, держа обе руки на его краю, сделал долгий дрожащий вдох — и снова обонял рождественский пряничный запах. Он чуть не вздрогнул, настолько сильным и отчетливым был этот аромат.
Инсульт, снова подумал он. Вот что происходит, когда у человека инсульт. Мозг дает осечку, и ты ощущаешь запахи, которых нет, меж тем как мир вокруг скукоживается и тает, словно грязный снег под теплым весенним дождем.
Он повернулся лицом к двери, до которой было не больше двенадцати шагов. Дверь в его мастерскую была широко открыта. Он не мог себе представить, как Жизель, находясь хоть где-нибудь в доме, могла не слышать его криков. Она либо снаружи, рядом с шумным кондиционером, либо отправилась за покупками, либо мертва.
Он еще раз перебрал этот список возможностей — снаружи, рядом с шумным кондиционером, отправилась за покупками, мертва, — и встревожился, найдя третий вариант не вполне нелепым.
Приподняв табурет, он передвинул его вперед, опустил и кое-как шагнул вслед за ним. Теперь, когда он стоял, голова у него снова начинала кружиться, а мысли витали, как гусиные перья в теплом ветре.
В голове у него снова и снова прокручивалась какая-то песенка, застряв в идиотском цикле. Старушка проглотила мушку, приняв, наверно, за горбушку. За жизнь той взбалмошной старушки не дам теперь я и полушки. Только песенка становилась все громче, нарастала и нарастала, пока не стало казаться, что она звучит уже не у него в голове, но в воздухе вокруг него, доносится из прихожей.
— Старушка выпила слегка и проглотила паука — тот ерзает, щекочется, а ей загнуться хочется, — пел этот голос, высокий, фальшивый и на удивление глухой, словно слышимый издалека, через вентиляционную шахту.
Зиг поднял взгляд и увидел человека в противогазе, двигавшегося мимо открытой двери. Человек в Противогазе держал Жизель за волосы и тащил ее по коридору. Жизель, казалось, не возражала. На ней было аккуратное голубое льняное платье и в тон ему голубые туфельки на шпильках, но, пока Жизель волочили, одна из туфелек сползла и упала с ноги. Человек в Противогазе намотал себе на кулак ее длинные каштановые волосы, тронутые сединой. Глаза у нее были закрыты, а узкое, худое лицо оставалось безмятежным.
Человек в Противогазе повернул голову и посмотрел на него. Зиг никогда не видел ничего более ужасного. Это было как в том фильме с Винсентом Прайсом, где ученый скрестил себя с насекомым[102]. Его голова была черной резиновой грушей с блестящими линзами вместо глаз и уродливым клапаном вместо рта.
Что-то не так было в мозгу у Зига, что-то, может быть, худшее, чем инсульт. Может ли инсульт вызывать галлюцинации? Это же один из его раскрашенных гуннов, вышедший прямо из его диорамы мясорубки под Верденом, похищал его жену. Может, поэтому Зиг изо всех сил пытался удержаться на ногах. Гунны вторгались в Хэверхилл и обстреливали улицы снарядами с горчичным газом. Хотя пахло не горчицей. Пахло пряниками.