— Ш-ш-ш. Перестань.
— …разрушать твою жизнь и жизнь Уэйна…
— Хватит себя бичевать.
— …потому что все эти поездки через мост «Короткого пути» как-то меня запутали. Потому что он с самого начала был небезопасным строением, и с каждым разом, как я по нему проезжала, он изнашивался немного больше. Потому что он мост, но при этом он еще и внутри моей собственной головы. Не думаю, чтобы это можно было понять. Я сама с трудом это понимаю. В этом много фрейдистского.
— Фрейдистского или нет, но ты говоришь о нем так, словно он реален, — сказал Лу. Он вгляделся в ночь. Сделал медленный, глубокий, успокоительный вдох. — Так он реален?
Да, с мучительной настойчивостью подумала Вик.
— Нет, — сказала она. — Он не может быть реальным. Мне надо, чтобы он не был реален. Лу, помнишь того типа, что стрелял в члена конгресса в Аризоне? Лофнера?[112] Он считает, что правительство пытается поработить человечество, контролируя грамматику. По его словам, в этом нельзя было сомневаться. Доказательства всегда были повсюду. Когда он выглядывал в окно и видел, что кто-то гуляет с собакой, он был уверен, что это шпион, которого ЦРУ отправило за ним следить. Шизы все время творят воспоминания: встречи с известными людьми, похищения, героические победы. Такова природа заблуждения. Химические процессы в организме полностью искажают чувство реальности. Что было в ту ночь, когда я сунула все наши телефоны в духовку и спалила наш дом? Я была уверена, что мертвые дети звонят мне из Страны Рождества. Я слышала телефонные звонки, которых больше никто не слышал. Слышала голоса, которых не слышал никто другой.
— Но, Вик. Мэгги Ли была у твоего дома. Библиотекарша. Тебе это не вообразилось. Уэйн тоже ее видел.
Вик попыталась выдавить из себя улыбку.
— Хорошо. Я постараюсь объяснить, как это возможно. Это проще, чем ты думаешь. В этом нет ничего магического. Значит, у меня есть эти воспоминания о мосте «Короткого пути» и о велосипеде, с помощью которого я находила вещи. Только это не воспоминания, а заблуждения, так? А в больнице у нас были групповые занятия, когда мы сидели и говорили о своих безумных идеях. Многие пациенты больницы слышали мой рассказ о Чарли Мэнксе и мосте «Короткого пути». Думаю, Мэгги Ли является одной из них — из других психов. Ее замкнуло на моей фантазии, и та стала ее собственной.
— Что значит — ты думаешь, что она была одной из других пациенток? Была ли она на твоих групповых занятиях или нет?
— Я не помню, чтобы она бывала на этих занятиях. Помню, что познакомилась с Мэгги в библиотеке одного городка в Айове. Но заблуждение именно так и работает. Я всегда что-то «вспоминаю». — Подняв пальцы, она изобразила в воздухе кавычки, обозначая глубоко недостоверный характер таких воспоминаний. — Эти воспоминания просто являются ко мне, совершенно неожиданно, прекрасные небольшие главы из той сумасшедшей истории, которую я написала в своем воображении. Но в них, конечно, нет ничего истинного. Они от начала до конца выдуманы. Их предоставляет мое воображение, и в тот миг, когда они ко мне приходят, какая-то часть меня решает принять их как факт. Мэгги Ли сказала, что я встречалась с ней, когда была ребенком, и моя ложная память мгновенно предоставила историю, которая бы ее поддержала. Лу. Я помню даже аквариум в ее кабинете. В нем был один большой карп кои, а вместо камней на дне лежали фишки «Эрудита». Подумай, как безумно это звучит.
— Я думал, ты принимаешь лекарства. Думал, ты сейчас в порядке.
— Те таблетки, что я принимаю, вроде пресс-папье. Они только придавливают фантазии. Но те по-прежнему на месте, и при любом сильном порыве ветра, который их достигает, я чувствую, как они трепещут, пытаясь вырваться на свободу. — Она встретилась с ним взглядом и сказала: — Лу. Ты можешь мне доверять. Я буду о себе заботиться. Не только ради себя. Ради Уэйна. Я в порядке.
Она не сказала, что абилифай[113] у нее закончился неделю назад, а последние несколько таблеток ей пришлось растягивать, чтобы не слечь из-за резкого прекращения их приема. Она не хотела тревожить его больше, чем надо, к тому же первым делом на следующее утро она собиралась пополнить запас своего лекарства.
— Скажу тебе кое-что еще. Я не помню, чтобы встречалась с Мэгги Ли в больнице, но это вполне могло быть. Меня там так накачивали лекарствами, что я могла бы повстречаться там с Бараком Обамой и не помнить об этом. А Мэгги Ли, да простит ее Бог, настоящая сумасшедшая. Я поняла это с первого взгляда. От нее пахнет приютом для бездомных, а все руки у нее в шрамах — она или колется какой-то дрянью, или прижигает себя сигаретами, или и то и другое. Скорее всего, и то и другое.
Лу сидел рядом, опустив голову и хмурясь своим мыслям.
— Что, если она вернется? Уэйн сильно разволновался.
— Завтра мы вернемся в Нью-Гемпшир. Не думаю, чтобы она нашла нас там.
— Ты можешь поехать в Колорадо. Тебе не придется оставаться со мной. Нам не придется жить вместе. Я ни о чем не прошу. Но мы могли бы найти тебе дом, где бы ты работала над «ПоискоВиком». Малыш мог бы проводить дни со мной, а ночевать у тебя. Знаешь, у нас в Колорадо тоже есть деревья и вода.
Она откинулась на спинку стула. Небо было низким и дымным, облака отражали огни города, и те светились тускловато-грязным оттенком розового. В горах над Ганбаррелом, где был зачат Уэйн, небо по ночам до самых глубин наполнялось звездами, гораздо большим количеством звезд, чем когда-либо можно надеяться увидеть, находясь на уровне моря. Другие миры были в этих горах. Другие дороги.
— Думаю, мне бы хотелось этого, Лу, — сказала она. — Он вернется в Колорадо в сентябре, к школе. И я приеду с ним… если это нормально.
— Ты что, не в своем уме? Конечно, это нормально.
На протяжении мгновения, достаточно долгого, чтобы еще один цветок упал ей в волосы, никто из них не говорил. Потом, обменявшись взглядами, оба рассмеялись. Вик смеялась так сильно, так свободно, что ей трудно было набрать в легкие достаточно воздуха.
— Прости, — сказал Лу. — Вероятно, не так подобрал слова.
Уэйн, в двадцати футах от них, повернулся на каменной стене и посмотрел в их сторону. В одной руке он держал потухший бенгальский огонь. От того плыла лента черного дыма. Он помахал рукой.
— Ты вернешься в Колорадо и найдешь мне жилье, — сказала Вик Лу. Она помахала Уэйну в ответ. — А в конце августа Уэйн полетит обратно, и я буду с ним. Я бы отправилась прямо сейчас, но мы сняли коттедж на озере до конца августа, а у Уэйна еще за три недели дневного лагеря уплачено.
— И тебе надо закончить работу над мотоциклом, — сказал Лу.
— Это Уэйн тебе рассказал?
— Не то чтобы рассказал. Он прислал мне фотографии со своего телефона. Вот.
Лу перебросил ей свою куртку.
Мотоциклетная куртка была большой и тяжелой, сделанной из какой-то черной синтетики вроде нейлона и с костяными пластинами, вшитыми в нее, — тефлоновой броней. С первого раза, как охватила ее руками, а это было более десяти лет назад, она считала ее самой крутой курткой в мире. Передние клапаны были украшены выцветшими, потрепанными нашивками: ШОССЕ 66[114], СОУЛ, щит Капитана Америки. От нее пахло Лу; пахло домом. Деревьями, потом, маслом и чистыми сладкими ветрами, свистевшими на горных перевалах.
— Может, она спасет тебя от гибели, — сказал Лу. — Носи ее.
И в этот миг небо над гаванью стало пульсировать темно-красными вспышками. С хлопком, сотрясшим барабанные перепонки, взорвалась ракета. Небеса разверзлись, и хлынул дождь белых искр.
Начался шквал фейерверка.
Двадцать четыре часа спустя Вик повезла Уэйна и Хупера обратно на озеро Уиннипесоки. Всю дорогу шел дождь, сильный летний ливень, который стучал по асфальту и заставлял ее ехать со скоростью не выше пятидесяти миль в час.
Она пересекла границу и въехала в Нью-Гэмпшир, когда поняла, что забыла пополнить запас предписанного ей абилифая.
Ей приходилось полностью сосредоточиваться, чтобы видеть дорогу перед собой и оставаться на своей полосе. Но даже если бы она поглядывала в зеркало заднего вида, она не обратила бы внимания на машину, следовавшую за ней на расстоянии двухсот ярдов. Ночью один комплект фар очень похож на любой другой.
Уэйн проснулся в постели матери, еще не будучи готовым к пробуждению. Что-то вытряхнуло его из сна, но он не знал, что именно, пока это не раздалось снова — мягкое тук-тук-тук в дверь спальни.
Глаза у него были открыты, но он не чувствовал себя проснувшимся… состояние ума, которое сохранялось на протяжении всего дня, так что все, что он тогда видел и слышал, обладало талисманным свойством виденного и слышанного во сне. Все, что происходило, казалось гиперреальным и отягощенным тайным смыслом.
Он не помнил, чтобы ложился спать в постели матери, но не удивился, обнаружив себя там. Она часто переносила его к себе в постель, когда он задремывал. Он признавал, что его общество иногда было необходимо, как дополнительное одеяло в холодную ночь. Сейчас ее в постели с ним не было. Она почти всегда вставала раньше, чем он.
— Да? — сказал он, протирая глаза костяшками пальцев.
Постукивание прекратилось — затем началось снова, с остановками, чуть ли не с вопросительной интонацией: Стук? Стук? Стук?
— Кто там? — спросил Уэйн.
Стук прекратился. Дверь спальни скрипнула, открываясь на несколько дюймов. На стене выросла тень, профиль человека. Уэйн увидел большую изогнутую скалу носа и кривую, очерчивающую высокий и гладкий, как у Шерлока Холмса, лоб Чарли Мэнкса.
Он попытался закричать. Попытался выкрикнуть имя матери. Но единственным звуком, который он смог произвести, был забавный хрип, своего рода дребезг, как от сломанной звездочки, бесполезно вращающейся в какой-то изношенной машине.